В диспуте с Миллером источником аргументов Ломоносова стал устаревший и во многом неточный “Синопсис” 1674 года. Но вдохновляли его скорее идеи этой книги, а не факты. Книга о происхождении русского народа нашла в России не только издателей, но и читателей, которые оценили в ней именно фокус на родословной нации, а не только государства и династии. Ломоносов хотел, чтобы академия сделала “Синопсис” общим учебником истории. Принимая на веру историческое объяснение истоков “славено-русского” народа, Ломоносов поддался мифу о единстве велико-и малороссийских наследников Киевской Руси, отделяющему их от европейского Запада.
Новая общерусская нация обрела свою историю. Следующим шагом стало обретение общего литературного языка. Петровские реформы открыли Россию для влияния западной культуры и проникновения иностранных слов (главным образом из немецкого либо через немецкий). Другим, не столь явным европейским новшеством стала практика, когда литературный язык искал основу в языке разговорном. До этого времени литературный язык опирался на церковнославянский — язык, созданный средневековыми проповедниками для обращения славян в христианство, позднее он использовался как язык богослужений и книг в православных славянских землях. Он объединял Великую, Малую и Белую Русь, но принадлежал прошлому, а не будущему. Созданной Петром бюрократии нужен был секуляризованный язык для управления государством. Язык подьячих московских приказов, сложившийся также на основе церковнославянского, для этих целей не подходил. Петр ввел упрощенный “гражданский” шрифт и призывал подчиненных и переводчиков западных книг писать просто, избегая церковнославянской вычурности.
Но всплеск патриотизма при Елизавете остановил упадок церковнославянского, который вдруг оказался не символом религиозного традиционализма и старозаветности, а краеугольным камнем национальной идентичности и знаком подлинной “русскости”. Как и спор о происхождении Руси, диспут о будущем языка начали в Академии наук. На поединок вышли два русских поэта и драматурга — Василий Тредиаковский и Александр Сумароков. Ломоносов выступил в роли арбитра. Тредиаковский вначале поддерживал движение к изменению литературного языка, сближению его с разговорной речью. В правление Елизаветы он передумал и гневно вопрошал: “На что же нам претерпевать добровольно скудость и тесноту французского, имеющим всякородное богатство и пространство словенороссийское?”17 Сумароков же был критически настроен по отношению к церковнославянскому, точнее сказать “киевскому”, наследию русской литературы. О Прокоповиче он писал:
Разумный Феофан, которого природа
Произвела красой словенского народа,
Что в красноречии касалось до него,
Достойного в стихах не создал ничего18.
Осенью 1748 года Сумароков представил в академию свою драму “Гамлет” для отзыва перед публикацией. Тредиаковский, один из профессоров, указал на стилистические недостатки: “Везде рассеяна неравность стиля, то есть, инде весьма посла-венски сверх театра, а инде очень по-площадному ниже трагедии”19. Отзыв стал поводом для открытого конфликта Сумарокова и Тредиаковского. Ставкой было не только место на вершине растущего русского литературного Олимпа, но и судьба будущего русского языка, на котором будут написаны новые творения. Тредиаковский отстаивал высокий стиль, укорененный в церковнославянском, Сумароков же хотел максимального приближения словесности к разговорной речи.
Ломоносов занял компромиссную позицию. Он считал, что церковнославянский и впредь должен служить фундаментом русского литературного языка. Подобно Тредиаковскому, он видел корни русского языка в Киевской Руси и превозносил его за “богатство к сильному изображению идей важных и высоких”20. Хотя Ломоносов защищал “славенский” язык и лингвистическую традицию, с ним связанную, он также стремился адаптироваться к новому веянию, пришедшему с запада, а именно — к движению в сторону разговорной речи. Ради примирения этих подходов он предложил теорию трех “штилей” (стилей). Каждому из них полагался свой литературный язык (“род речений”). Высокому стилю, употребимому для героических поэм, од и торжественных речей, — церковнославянский и литературный русский. “Посредственный”, которым следовало писать драмы, опирался на разговорные язык, но без вульгаризмов, не опускаясь в “подлость”. Низким можно писать комедии, в которых допустимы простонародные слова.
В предисловии к “Российской грамматике” 1755 года Ломоносов пишет, что в русском обнаруживается “великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка”21. Особой оригинальности в этих словах искать не стоит. Формула Ломоносова напоминает похвалы, которые в 1605 году Ричард Кару расточал английскому (“Письмо касательно преимуществ английского языка” — Аn Epistle Concerning the Excellencies of the English Tongue). Но Ломоносов воспевал язык, который лишь готовился встретить трудности Нового времени, его лексика и грамматика еще были недостаточно развиты. На чем же был основан такой оптимизм и уверенность в будущем русского? Ответом служит замечание Ломоносова об истории немецкого: “Немецкий язык по то время был убог, прост и бессилен, пока в служении употреблялся язык латинский. Но как немецкий народ стал священные книги читать и службу слушать на своем языке, тогда богатство его умножилось, и произошли искусные писатели”22. Из этого следовало, что русский избежал таких трудностей, поскольку был тесно связан с церковнославянским, который уберег русский от зависимости от чужого языка и сделал его великим.
Лингвистические споры середины XVIII века имели прямое отношение к вопросу о том, какая традиция — велико— либо малорусская (в современных терминах — русская или украинская) — будет преобладать в имперской культуре. Сумароков негодовал: Тредьяковской (как правильно по-русски называл того Сумароков) дал “имени породы своей окончание малороссийское, по примеру педантов наших, ибо ой пременяти в ий есть у педантов наших то, что у германских педантов латинской ус”23. Другой показательной особенностью русско-украинского культурного взаимодействия стали споры вокруг произношения буквы “г” — церковнославянский выговор в этом походил на современный украинский ([h] фрикативный), а русское произношение склонялось к звонкому твердому звуку [g]. Ломоносов написал по такому случаю целую поэму: “О сомнительном произношении буквы г в российском языке, в которой просвещал читателей, где произносить взрывной [g], а где — фрикативный [h].
Это компромиссное решение Ломоносова, подобно некоторым другим, помогло лишь временно. Развитие русских синтаксиса, лексики и фонетики медленно, но верно делали для украинцев литературный язык империи более чуждым, чем в начале XVIII века. Конечно, им и теперь без труда овладевали украинцы, пришедшие на имперскую службу, такие как Данило Самойлович — один из первых творцов русской медицинской лексики, или Григорий Полетика (ему принадлежит “Словарь на шести языках: российском, греческом, латинском, французском, немецком и английском”) и другие выпускники Киевской академии. Однако, переходя на новый литературный язык, они вынужденно отодвигали на задний план родную речь. Мирному сосуществованию двух языковых традиций приходил конец, но полное размежевание произойдет только в следующем, XIX веке.
К середине XVIII века интеллектуалы киевской школы далеко ушли от Симеона Полоцкого, приветствовавшего “восточного царя” Алексея Михайловича как освободителя “российского народа”. За эти сто лет они сумели внедрить элементы западного — протонационального, если не национального — дискурса в господствующую идеологию, а следовательно, и в мышление московской и петербургской элиты. Они же сыграли важную роль в сотворении “всероссийского” исторического нарратива и становлении литературного языка новой России. Произошло это в то время, когда Московское великое княжество завершило свое превращение в Российскую империю. Созданный с помощью “киевлян” культурный фасад Российской империи не делал различий между Российской империей и российским народом-нацией, создав предпосылки для дискурсивного симбиоза, который определит российское самосознание на столетия вперед.
Часть II
Воссоединение Руси
Глава 4
Просвещенная императрица
София-Августа-Фредерика фон Ангальт-Цербст-Дорнбург стала императрицей Екатериной II 28 июня 1762 года. Разбудили ее рано утром тревожной вестью о том, что схвачен один из офицеров — участников заговора против ее мужа Петра III. Целью заговорщиков было свергнуть императора и усадить на трон Екатерину. Перспектива ареста и казни для нее была вполне реальна. Заговорщики решили действовать немедленно и начали осуществлять уже давно подготовленный план. Петр находился в Ораниенбауме, его жена — в Петергофе, откуда она срочно выехала в столицу. В Петербурге ее приветствовали гвардейские полки, чьи командиры поддержали заговор. Вся армия перешла на сторону Екатерины. Через два дня судьба Петра была решена. Неудачливый монарх, окруженный верными его жене войсками, был вынужден подписать акт об отречении. Через восемь дней он умер при подозрительных обстоятельствах.
Заговор увенчался успехом, теперь требовалось его оправдать и обосновать легитимность нового монарха. Екатерине надо было показать, что она, немецкая принцесса, приехавшая в Россию в четырнадцать лет и так и не избавившаяся от акцента, захватившая трон в нарушение порядка престолонаследования, является более русской, чем ее муж, внук Петра Великого. Уже 28 июня Екатерина издала от своего имени манифест: “Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому Государству начиналась самым делом”1.
Теплов, вероятный автор, на первое место поставил угрозу “закону нашему православному греческому”. Петр III якобы хотел переменить государственную религию на лютеранство, поэтому текст гласил: “Церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона”2. Не забыли и другой, подлинной вины Петра, ослепленного благоговением перед Фридрихом Великим — даже битым в Семилетней войне: “Слава российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение”.
Екатерина II не скрывала, что документ писали в спешке. Некоторые историки считают, что подготовили его заранее. Как бы то ни было, текст отражает характерные черты русского мышления того времени: государство и православная церковь настолько тесно связаны, что угроза одному из них является веской причиной для “сынов Отечества”, чтобы вмешаться и посадить на трон другого законного правителя. Екатерина хотела избежать той же участи и должна была доказать преданность России и свою полезность для блага страны. Она блестяще справилась с задачей, став “Великой” как внутри страны, так и за ее пределами.
За тридцать четыре года правления Екатерины II (1762—1796) формирование российской имперской нации, начавшееся при Петре и Елизавете, получает новый импульс и приобретает новые черты. Неудивительно, что при иностранке на троне гражданские элементы новой русской идентичности становятся важнее этнических. Слова “народ”, “государство” и “отечество” распространяются далеко за пределы приближенных к царице западников с их западной же культурой. При Екатерине понятие “гражданственности” входит в русский дискурс. Этноцентричная (восточнославянская) модель русской идентичности, сформированная при Елизавете, трансформируется в модель гражданской преданности империи. Европейское Просвещение, идеями которого Екатерина восхищалась и которым подражала, изменили понимание империи — от лоскутного одеяла земель, где у каждой особенные права и привилегии, полученные сотни лет назад, до централизованного государства. Петербург во главу угла ставит административное единообразие, даже если хвалится напоказ пестротой языков и религий.
Свое видение взаимоотношений имперского и национального Екатерина высказала в одном важном документе, изданном в 1785 году. “Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства” подтверждала отмену для аристократов обязательной службы. Текст гласил: “В истинной славе и величестве империи вкушаем плоды и познаем следствия действий нам подвластного, послушного, храброго, неустрашимого, предприимчивого и сильного российского народа”3. Грамота проливала свет на подлинную идентичность элиты российской нации — “прямых сынов Отечества”. Государыня поясняла: “Начальников и предводителей таковых Россия чрез течение осьми сот лет, от времени своего основания, находила посред своих сынов. Наипаче же во всякое время свойственно было, есть, да помощию Божиею и пребудет вечно российскому дворянству отличаться качествами, блистающими к начальству”4. Таким образом, дворян объявили авангардом русского народа, а сам российский народ — становым хребтом империи.
Среди “прямых сынов отечества” — участников заговора против Петра III — был и Кирилл Разумовский, президент Академии наук и одновременно гетман Войска Запорожского (казацкой автономии на Левобережной Украине, которая стала известна под именем Гетманщины). Первый манифест новой царицы напечатали именно в академической типографии, поэтому сомнений в верности Разумовского не было. Новая императрица осыпала дарами и благодеяниями своих сторонников, и Разумовский был среди них. Трудно сказать, просил ли Разумовский что-то для академии, но у него были обширные планы относительно Гетманщины. Имея опору среди казачьей старшины, он надеялся расширить ее самоуправление и развить местную власть. На Украине многие грезили о светлом будущем их автономной земли.
Осенью 1762 года, за день до коронации Екатерины, Семен Дивович, служащий генеральной канцелярии в Глухове, столице Гетманщины (близ современной русско-украинской границы), закончил поэму под названием “Разговор Великороссии с Малороссиею”. Вот часть этого “разговора”:
Великороссия:
Знаешь ли, с кем говоришь, иль ты забываешь?
Ведь я Россия! Зачем меня пропущаешь?
Малороссия:
Знаю, что ты Россия, — да и я так зовусь.
Что ты пугаешь меня? Я и сама храбрюсь.
Не тебе — государю твоему поддалась,
При которых ты с предков своих и родилась.
