Сломанный рай

Кричали все. Кто-то матерился, кто-то визжал, кто-то просто выл от ужаса.

Джон вылетел вперёд, бешено вращая мачете. С широкого неуклюжего размаха раскроил голову ближайшей собаке. Но вторая прыгнула ему на грудь, третья вцепилась в лодыжку. Он упал на спину, мачете вылетело из руки. Псы рвали одежду и мясо, он бил их кулаками, локтями — без толку. Несколько секунд — и парень скрылся под кучей ошалевших от крови шавок.

Мы рванулись отбивать; мое копье глубоко вошло в брюхо пса, с рычанием рвущего руки Джона. Зверь захрипел, но терзать свою жертву не прекратил. Я бил и бил куда попадет, перестав различать в буро-коричневой массе отдельных собак. Впереди, с боков, сзади кто-то хрипел, рычал, орал, махал красным от крови клинком. Мозг выхватывал лишь обрывки. Вот Ив, зажав в кулаке собственную стрелу, тычет ею в шею псу, вцепившемуся в её лук — раз, два, три, пока не попала в артерию. А там Билл исступленно лупит мачете как дубинкой бестолково грызущего ботинок молодого кобеля.

На несколько мгновений установилось шаткое равновесие. И тут в схватку ворвался седой вожак. С ходу разорвал икру одному из парней — тот взвыл и упал. Увернулся от мачете другого, располосовал ему предплечье до кости, и бросился прямо на меня. Я выставил копьё — он обошёл остриё в последний момент, клыки клацнули в сантиметре от лица. Кончик только вспорол шкуру на боку.

Спас Том — хромая, истекая кровью, он ткнул своей палкой в морду вожаку. Каким-то чудом попал в глаз. Пёс взвыл, отскочил, но желание порвать нам глотки не утратил. Вдвоём мы несколько секунд каким-то чудом держали беснующегося монстра на расстоянии пары шагов.

— Все стрелами по вожаку! — заорал я.

Удивительно, но меня услышали. Две стрелы полетели почти одновременно. Одна вошла в загривок, вторая — в плечо. Седой развернулся к новой угрозе — и это его сгубило. Я со всей дури метнул копьё в бок. Попал в бедро — удачно, глубоко. Зверь взвыл, подломился на трёх лапах и наконец отступил. Вслед за подвывающим вожаком за баррикаду отхлынула вся стая.

— Добиваем! — прохрипел я пересохшим горлом. — Вперед! Все, способные держать оружие!

Мой порыв подержали человек пять; к счастью, этого хватило. Легкие, но злые стрелы, удачно брошенное Томом копье, блеск мачете... стая дрогнула. Собаки не ушли совсем, но кажется, о нападении более не помышляли.

— Мы... мы их правда прогнали? — устало выдохнула Ив.

— Нет, — ответил я, не отрывая глаз от силуэтов вдали. — Они лишь передумали умирать даром.

В этот момент я понял, что самое страшное ещё впереди.

Никто не остался целым.

Том присел на корточки, зажимая голень обеими руками — кровь просачивалась между пальцами, ботинок набух тёмно-красным и чавкал при каждом движении. Он пытался улыбнуться — вышла только кривая гримаса, зубы в крови. Ив стоит бледная как призрак, она еще не поняла, что на ее бедре две глубокие, рваные борозды от клыков, из которых обильно сочится кровь. Кейт опирается на лук, как на костыль. Видимых ран нет, но она дрожит всем телом — адреналин ушел, и её начало колотить.

Выглядят друзья страшновато, но жить будут. Наверно.

Осмотрел себя. Левая рука горит адским огнём — ее, кажется, изжевала какая-то псина. Пригляделся, и правда, на рукаве отчетливые следы зубов. Пробормотал сквозь зубы:

— Меня спасла крепкая тряпка, подсунутая умным искином.

И не только меня. В обычной, а тем более кустарной хлопчатке нас бы всех просто разорвали на куски.

Перевел взгляд на лагерь.

Дело-то совсем плохо!

На фоне стонов не слышно ни просьб, ни команд. Секунды летят, а они... кто тупит, кто в истерике, кто в ужасе смотрит на рану и не может пошевелиться.

Начал с себя и друзей:

— Кейт, спасай Тома! Первое — турникет, секунды решают! Второе — коли димерол! Бегом!!!

— Ив! Тебе химия не нужна. Перевязывай бедро сама, ничего серьезного, но кровь надо остановить!

И как можно громче, уже всем:

— Кто может и не может! Доставайте аптечки! Вспоминайте инструкции, выше раны турникет, при дикой боли — димерол, перевязка! Ваша жизнь зависит от вас!

Сам кинулся к Джону — он тут, кажется, самый тяжелый. Грудь превратилась в месиво из мяса и грязи. Лицо — сплошная рана, один глаз вытек. Обе руки до плечей разодраны и изжеваны. Без сознания, дышит коротко, губы синюшные. Икра правой ноги висит лоскутами — сквозь толчки крови отчетливо видно белую кость.

Пора применять на практике свои же команды. Натянул турникет выше колена, закрепил липучку, закрутил воротком... все равно сочится кровь. Отбросив сантименты, сделал еще несколько оборотов, закрепил. В конце концов, некроз в этом мире не страшен. Вбил в более-менее целую ногу иньектор димерола. Пошарил по карманам Джона, нашел его аптечку, наложил терникет на руку, прямо у плеча.

Подбежала Лиз — у неё практически оторвано ухо, кровь течёт по шее и плечу. Сунула мне в руки третий, недостающий турникет. Умница, как только догадалась?

— Спасибо! Себе химию вколола?

Она кивнула. Глаза стеклянные.

— Перевяжешься или помочь?

Помотала головой в знак отрицания.

Болтушка Лиз онемела от шока? Впрочем, пока не до того.

Бинтовать грудь — никакой аптечки не хватит. Подобрал чье-то валяющееся мачете, и принялся кромсать ткань палатки на полосы.

Лагерь вокруг оживал. Слава Сатоши, вместо стонов слышались проклятья. Ругаются, значит живы.

Но что с Биллом?! Сильный, улыбчивый парень, я дал ему треть копье, и не зря. Он насквозь пробил здоровенную псину... да так и замер, опираясь на древко как на палку, взгляд пустой.

— Билл! Очнись! — я пошел к нему ближе. — Пора спасать друзей!

Ноль эмоций.

Меня разобрала злость, не сдерживаясь, зарядил мощную оплеуху.

На удивление, помогло. В глазах появилась осмысленность.

Билл разогнулся, просипел:

— Я в порядке. Сейчас...

Вернулся к Джону. Он был плох, но все еще жив. Используя полосы от палатки и чьи-то футболки как тампоны, плотно замотал грудь и левую, более-менее целую ногу. Подошла Ив, уже более-менее в адеквате, помогла примотать бинтом к голове лидера полуоторванный скальп.

Пришло время думать, как быть дальше.

— Аварийный маячок никто не припрятал? — обвел я глазами 'Львов'.

Молчание.

— Чёрт... понятно. Тогда следующий вопрос: кто способен пройти пять миль?

Посчитались — из восьми парней на ногах четверо, двое способны кое-как ковылять. Спасибо удивительно прочным ботинкам — голеностоп они спасли всем без исключений. Двое — совсем тяжелых, только нести. Девушки пострадали меньше. Не могла ходить только одна — обе ноги ниже колена, можно сказать, съели.

Собственно, вопрос 'кто может' риторический. Идти придется всем, прямо сейчас. Потому что каждая лишняя минута здесь — это ещё один шанс, что кто-то из нас просто перестанет дышать. Да и собаки залижут раны и вернутся — голодные, злые, почуявшие слабость. Пусть лучше грызут тех, кого мы убили, вон, добрый десяток остывает. И большая часть, кстати сказать, убита стрелами.

— Милые дамы, — я попытался поклониться шутливо, но спина не послушалась, вышло криво, почти жалко. — Берите все, чем можно махать. Копья, мачете, луки и — особенно — все стрелы, что найдете за две минуты. Воду, по две фляжки. Все остальное... бросаем. Не до барахла.

Никто не спросил 'а как же...'. Просто поползли собирать.

Я посмотрел на парней.

— Билл, ты у нас самый крепкий и целый. Ребята... поднимайте Джона и кладите к нему на спину, руки — вокруг шеи, свяжите ремнем от портупеи. Ноги вокруг живота, зафиксируйте покрепче. Так же с остальными. А я...

Под удивленными взглядами парней я метнулся к рюкзаку лидера. Вытряхнул все на землю одним движением. Пластиковые пакеты, носки, успевшие изрядно надоесть рационы с подогревом, энергетический батончик, дурацкая кружка — все туда. Пальцы онемели, не слушались, но я нашёл.

— Есть!!!

Поднял и показал всем пузырек с волшебными таблетками.

— Хоть какой-то шанс...

Раздал, парням по три, девушкам — по две. Сам проглотил четыре. Запил теплой, железной на вкус водой. В животе будто раскалённая проволока зашевелилась, сердце застучало чаще, руки перестали трястись как у старика. Боль никуда не делась, просто стала... дальше.

— Теперь вперед! Бегом!!!

Обратный путь, наверно, толком не запомнил никто. По крайней мере у меня в памяти сохранились лишь урывки.

Ноги горят. Дыхание — хрип. Джон на спине — двести паундов, горячий, мокрый от крови. Его голова лежит у меня на плече, щека прижата к моей шее. Иногда он тихо стонет — коротко, жалобно, как ребёнок во сне. Он еще дышит. Полмили — все валятся. Кто-то блюет, кто-то скулит, кто-то просто лежит и смотрит в небо. Смена — теперь Джона потащит Билл, а я подставлю плечи Тому и другому 'одноногому' парню.

Трижды на нас наскакивали собаки, звери никак не хотели понять, что люди не бросают своих подранков. Приходилось останавливаться, браться за копья и луки. Мы уже ничего не боялись, отбивались слажено, без криков и лишней паники. Так бы сразу — глядишь, отделались бы легким испугом. А сейчас — никто не радовался победам. На радость не осталось сил.

Без жесткого допинга, и верно, мы бы не справились. Или справились, но не все.

На спидбот едва заползли. Сели, привалились друг к другу. Совсем другие люди. Не те, что два дня назад ржали, пили пиво и хвастались, какая будет 'весёлая охота'. К штурвалу встала Лиз, оказывается, это у ее родителей есть яхта.

В Port Aransas не пошли. Музей-авианосец ближе на полчаса. Полчаса жизни.

Дальше все было очень просто: из-за холмов показалась долгожданная кавалерия... то есть, медицинские дроны. Летающая реанимация. Если в такой удалось засунуть человека живым — то можно быть уверенным, он выживет. Даже если от него осталось меньше половины.

Мы успели.

Глава 7. Изнанка рая

Свет. Мягкий, белый свет со всех сторон. Я пошевелился — матовый колпак с едва слышным шипением пополз вверх. Высокий белый потолок, плавно переходящий в такие же белые стены.

— Где-то я это уже видел.

— Мне нужно извиниться, — раздался знакомый голос Грамма. — Проникновение аномально опасной группы объектов на территорию охоты произошло после потери связи с вашей группой. Была допущена существенная недооценка уровня угрозы. Анализ показывал вероятность нападения стаи на вооружённую группу ниже двух процентов. Меры приняты. Повторение инцидента исключено.

Я сел, опираясь на локти. Тело слушалось, но казалось чужим — слишком лёгким, слишком чистым.

— Все выжили? — спросил я скорее по привычке, уже зная ответ.

— Пятеро на активной регенерации, но их жизни ничего не угрожает. Мозговые ткани стабильны, — подтвердил Грамм. И тут же добавил, как будто между делом: — Охотник, известный тебе как Билл, решил уйти в тишину.

— Куда-куда? — не понял я. — Это какой-то санаторий?

— Всем гражданам гарантировано право выбора. Билл счел, что исчерпал интерес к дальнейшему существованию.

— То есть... — я спрыгнул с кушетки, не дожидаясь, пока система отработает плавный подъём. Ноги ударились о тёплый пол, но я даже не почувствовал боли. — Устал, да? И что? Выпить, потрахаться и как рукой снимет. У всех бывает.

— Он трижды подтвердил решение. Категорический отказ от всех предложенных альтернатив.

— И всё? Просто... взял и ушёл?

— Я сожалею.

— Он мертв?

— Я сожалею.

— Да что ему не так-то было?! — почти крикнул я. — Он же... он же пса насквозь деревянной палкой пробил! Потом Джона тащил, когда я уже не мог. Держался молодцом. Я ему по морде заехал, чтобы в чувство привести, — и помогло же!

В голове крутились кадры: пустой взгляд Билла, оплеуха, внезапная осмысленность в глазах, его хриплый 'я в порядке... сейчас...'. А потом — тишина.

— Грамм... — я опустился обратно на край кушетки, пораженный страшной догадкой. — Скажи честно. Какая главная причина смертей здесь, в кластере?

Грамм ответил ровно, как будто зачитывал статистику погоды:

— Семьдесят восемь процентов граждан уходят добровольно по причине утраты интереса к жизни. Официально это классифицируется как 'энтропийное истощение мотивации'. В просторечии — 'смерть от скуки'.

— Святая корова! — выдохнул я.

В комнате повисла тишина.

— А остальные двадцать два процента? — спросил я наконец.

— Несчастные случаи, суицид в состоянии аффекта, отказ от лечения после критических повреждений мозга, — перечислил Грамм.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Передо мной снова встал Билл — с чуть грустной улыбкой пожимающий мне руку перед укладкой в медицинский дрон.

— Мы победили собак, а душу... душу спасти не смогли.

Грамм помолчал — дольше обычного. — Душа — не моя область компетенции, — ответил он наконец. — Я могу напечатать руку, ногу, глаз, даже новое сердце. Но интерес к жизни... это только человеческое. И ничье больше.

Ночевал дома. Разогрел в микроволновке самую заурядную замороженную пиццу — ту, что спокойно пережила четыреста лет кулинарных мод, — и запил белым портвейном. Всё, что покрепче, в базовый пакет не входило, а заказывать было лень.

Позвонил Ив. Поболтали минут десять. Приехать она не захотела, меня к себе не позвала. Кажется, у неё вовсю шла внутренняя инвентаризация ценностей. Про Билла она знала, но восприняла его уход в тишину удивительно ровно — примерно как переезд дальнего знакомого в другой город. 'Пока, может когда-нибудь пересечёмся' — и все прекрасно понимают, что это 'никогда'.

Впервые в жизни не мог уснуть без таблетки снотворного. Проспал до полудня, поплавал в бассейне и вдруг почувствовал: жизнь всё-таки чертовски хороша. Грех не пользоваться моментом на всю катушку. Сел в машину и поехал шататься по Городу.

По дороге заскочил в придорожную забегаловку. Улыбчивая девчонка лет двадцати собрала мне ролл: курица с углей, острый домашний соус, местная трава, лепёшка. Два бакса. И смешная цена, и вкус выдавали базово гарантированное мясо; только робот способен вырастить настолько нежного и мясистого бройлера. И хорошо — двинутость местных на сомнительном 'хенд мейде' уже не вызывала улыбку — только раздражение.

Потом были: ковбойские шляпы, собачий груминг-салон, магазинчик женского белья с неоновой вывеской, винный бутик, забитый настойками на травах и крайне подозрительным самогоном, антикварная лавка, оранжерея и выставка бронзовых игуан вперемешку с броненосцами. Везде самообслуживание, только одинокий собачий парикмахер сосредоточенно перестригал болонку из меховой сардельки в 'льва'.

Уже было совсем решил сказать Грамму, что пора ехать домой, когда заметил знакомую картину: к стоящему чуть в стороне серому зданию один за другим подруливают машины и выпускают детей.

'Школа...' — подумал я вслух и, сам не понимая зачем, пошел посмотреть поближе.

Никакого контроля пропусков, тем более, никакой охраны внутри не обнаружилось. Я прошел через тесный холл, и неожиданно оказался в круглом зале под огромным прозрачным куполом. На полу что-то здорово напоминающее наборный паркет, стены покрыты барельефами и полотнищами флагов, которые слегка колышутся от невидимого сквозняка. Тут и там, везде, толпятся красиво одетые дети, лет эдак десяти-двенадцати.