Динозавры новой эры

— Змей ты! И никто ж не научит... а идти консультироваться у совсем пропащих я не хочу, — Александра уронила голову на подушки и тихо расхохоталась.

— Этого не будет... потому что с тобой, — расслабленно заметил её ещё недавно кумир и повелитель.

Сашка замерла. Целую вечность прислушивалась к одному лишь ей слышному эху этих слов. И судя по тому, как она восхищённо прижалась в нежном обожании, эхо то оказалось весьма могучим.

— Только не говори, будто относишься ко мне как к сестре, — она запнулась на полуслове, ощутив как вдруг напряглось тело под её вкрадчивыми ласками...

Вот только сестру вспоминать не надо. Только не сестру, умоляю! Маленькую взбалмошную девчонку, которую полупьяный махновец схватил за ножки и размашисто размозжил белобрысую голову об угол уже занявшейся избы. Затем небрежно забросил ещё дёргавшиеся останки в огонь и надвинулся, весь такой огромный и страшный, обдающий запахами немытого тела и кислым смрадом из ощерившегося в ухмылке рта.

— Понял, барчук? Всех вас так!

Что там и как, этот так сказать и не успел, а уж тем более сделать. Потому что щуплый мальчишка, который испуганно таращился на ворвавшуюся на богатое казачье подворье банду, не просто так послушно держал руки за спиной. Три продолговатых цилиндрика только сейчас скользнули в никак не хотевший открываться барабан отцовского, вытертого до белизны офицерского нагана. Счёт оказался открыт именно в тот день, и упрямо что-то не хотел закрываться даже и поныне...

— Прости, ну дура я, — что-то сообразившая Александра покорно прижалась всем разгорячённым телом, дохнула в шею нежным теплом.

Ворвавшаяся потом в уже полыхавшую станицу сотня красной кавалерии мгновенно порубала куражившихся махновцев, так и не успевших придумать достойную казнь для щусёнка, так лихо отправившего к праотцам их ватажка. Немалую роль в том сыграли и найденные в погребе припасы, за поедание (и выпивание) которых немедля принялись налётчики.

— А потом... потом много чего было.

Сашка слушала молча. Дышала еле слышно в шею, нежно гладила, не столько напоминая о таинстве жизни, сколь мягко уводя от боли — к себе. Ну и таки увела в конце концов, понятное дело...

Глава четвёртая. Тропой, вымощенной благими намерениями.

— Сеньор Висконти, мне нечего добавить к уже сказанному, — Борис Моисеевич так грозно нахмурился и даже блеснул этак недобро стёклышками, столь напоминающими небезызвестного Лаврентия Палыча, что приставучий газетчик из местной бульварной прессы живо ретировался. — Иди-иди уж, акула ты пера и продажная гиена империальзьмы.

Утро выдалось тихим и безмятежным. Все трое немного не выспались (и вовсе не из-за взбалмошной Алехандры), а потому ранний завтрак на просторном, увитом виноградом балконе отеля, вдобавок крытом полосато-пёстрым тентом, который местные упрямо именовали маркизой, протекал вяло.

С вечера все трое расположились на мягком ковре в просторном холле люксового номера и добросовестно изучали отчёты, которые удалось добыть от эскулапов, пытавшихся хоть как-то если не исцелить двоих выживших из предыдущей экспедиции, то хотя бы облегчить их душевные страдания. Причём, Иван Иванович взял на себя роль во всём ищущего положительные стороны оптимиста, чуть разрумянившаяся и цветущая Алехандра наоборот — язвительной и циничной скептички. А самый старший привычно обретался в роли этакого объединителя, примирителя и чуть ли не третейского судьи.

Но со всей безутешностью пришлось-таки признать, что во всём этом прилежно зафиксированном медицинском бреду если и есть хоть крупица полезного, то вычленить её решительно не представлялось возможным. И теперь троица недоверчиво ковырялась в завтраке — под розовыми лучами восхода — и перебрасывалась ещё полусонными шуточками. И решительно не могла сообразить, какому же тут супостату надлежало вцепиться в горло.

— Давайте сделаем так, — сеньор профессор раздражённо сорвал с себя салфетку. Скомкал её и небрежно уронил на заставленную приборами скатерть. — Первая вылазка неглубоко, на пределе слышимости и длины троса. Поочерёдно все трое, с подстраховкой и дублированием. А потом обменяемся впечатлениями, подытожим и к завтрашнему подготовим, что сочтём нужным или дополнительным.

Таковая спешка объяснялась не только уже полыхавшей в мире войной, но и тем обстоятельством, что немецкая экспедиция, расположившаяся пока на военно-морской базе Неаполя, буквально наступала на пятки и заставляла поторопиться. Всё же, хорошие знакомства в почтово-телеграфном ведомстве имеют свои несомненные преимущества? Да и ту мысль, что спустившиеся под землю потомки древних германцев непременно там же и останутся, сеньор профессор поддержал безоговорочно. Даже выдал пару оригинальных идеек насчёт того, какие же оказии и неприятности с теми арийскими бестиями наверняка приключатся...

Устроенные великим и сумрачным немецким гением лагеря смерти уже исправно функционировали, да и сами нацисты не скрывали, что некоей расе они предусматривают в новом миропорядке единственное место — под землёй. А потому лютая ненависть Бориса Моисеевича к означенным получила полное понимание и самую горячую поддержку.

— Допрашивать их смысла не вижу, — еле слышно и по-русски заметил Иван Иванович, да и себе избавился от салфетки, тем самым сигнализируя прислуживавшим на балконе официантам об окончании своего завтрака.

Блаженствовавшая над мороженым-с-фруктами Сашка понимающе и незаметно кивнула. И таким образом, вопрос с повестки дня снимался — зато перекочёвывал в существующую единственно только в мозгах папочку "К исполнению". Уж не изображавшим из себя боевиков учёным тягаться с неплохо изображающих себя учёными боевикам...

В утреннем воздухе нарисовался перетянутый белой парадной портупеей фенрих из местной жандармерии. Почтительно наклонившись к уху покуривавшего первую утреннюю и благодушно кивавшего Бориса Моисеевича, местный блюститель порядка поведал — ночью задержана пара проходимцев, пытавшаяся полюбопытствовать научной аппаратурой русских, а то и нанести ей ущерб. Нет-нет, сеньор профессор, всего лишь местные проходимцы, давно и прочно состоящие на учёте в полицейском департаменте. Просто наняли тех умело оставшиеся неузнанными некты, посулили щепотку сольдо за некое весьма неумеренное любопытство.

Сам сеньор профессор с несомненной сноровкой отблагодарил служаку за проявленное рвение — да так, что тот просиял смуглым лицом не хуже утреннего солнышка и, преувеличенно-почтительно откозыряв, испарился с той же неслышностью.

— Возможно, немцы. А возможно — и происки местных любителей дармовщинки, — пожал плечами Иван Иванович в ответ на невысказанный вопрос и решительно встал из-за стола.

Прошло всего несколько минут, но разоспавшийся отель уже бурлил подобно умело разворошённому муравейнику. Белками сновали слуги и посыльные, двое парней с заслуживающим уважения (и поощрения) рвением полировали уже басовито порыкивавшую машину, другие таскали указанные ящики в кузов — а всем этим бедламом браво дирижировал их превосходительство профессор.

— Скузи, сеньор, — швейцар у входа с почтительным поклоном распахнул перед сеньором дверцу. Ну вот что ты поделаешь с этими макаронниками! Упрямо вьются вокруг, то и дело предлагают тебе в общем-то и ненужные услуги. Но и не расстаться по сему поводу со щепоткой сольдо тоже как-то не по-русски?

— Несколько навязчивый сервис, я уже от такого отвыкла в вашей свободной России, — признала Алехандра, когда полусонный пригород остался позади, а Руссо-Балт обрадованно взрыкнул получившим подкормку двигателем и понёсся на север с такой скоростью, словно за ним гнались сами демоны.

Однако нет, немецкой экспедиции позади не оказалось, да и впереди тоже. Уж тяга их к пресловутой основательности имела и свои минусы — забежав чуть вперёд сообщу, что на добротных армейских грузовиках те добрались до нужного места лишь к полудню...

Одичавшие в глуши и одиночестве карабинеры оцепления обрадовались прибывшим учёным так, словно целую вечность обретались в этой диковатой глуши.

— А тишина-то какая, — признал Борис Моисеевич, немедля осмотрев всё светлым начальницким оком и повелев оцеплению вместе с подоспевшей зачем-то каретой скорой помощи перекочевать подальше. Так вас и разэдак, вместе со всеми своими пожитками ступайте... вооон туда.

В самом деле, вид отсюда в покрытые чуть синеватой дымкой низины открывался просто изумительный. Но общее обилие камня и так контрастирующая скудость зелени и в самом деле уже через полчаса действовали угнетающе. Самому Ивану Ивановичу, впрочем, предаваться унынию было некогда. Уж развернуть переносной дизель-генератор, оборудовать площадку и поставить в одиночку армейского типа палатку с дополнительным тентом, то да сё — то всё пусть и не морока, но про скуку тут и думать забудешь.

Сам сеньор профессор усердно и небезуспешно изображал из себя учёного мужа и вообще погружённого в таинства науки слегка рассеянного типа. Прохаживался с деловитым видом, пинал камешки, отдавал бестолковые це-у и вообще, наводил на глазевших карабинеров тоску несомненным сходством со своим собственным занудным начальством.

Алехандра лишь осмотрела у Руссо-Балта густматические шины, а потом то красовалась на фоне утреннего солнца, заставляя его морщиться тучкой от зависти к этому изумительно-розовому шарфику, то принималась изображать из себя вырвавшуюся из-под родительской опёки любопытную и болтливую мамину дочку. А то вдруг ненароком стрельнула в командовавшего макаронниками лейтенанта глазками — да так, что служака заалелся заметно даже сквозь природную смуглость и ретировался от этой сногсшибательной сеньориты куда подальше...

— Первая спускаешься ты, Алехандра. Неглубоко, — вид у Бориса Моисеевича, когда он отдавал это указание, оказывался строгим и печальным. — При малейших признаках даже не опасности — просто непоняток — если что, мы тебя мгновенно вытянем.

Почти под ногами, в горном склоне виднелась чуть косо уходившая в подземные глубины расселина. Сами Помпеи в чуть раскопанном и облагороженном виде, располагались чуть выше и от взглядов загораживались изъязвлённым от времени скалистым бугром с чахоточной рощицей поверх.

Рата (Rata, крыса)— так назывался в Испании времён гражданской войны поставлявшийся из СССР истребитель И-16. По скорости он уступал Bf-109, но из-за своей великолепной маневренности и увёртливости получил такое прозвище.