Записки неинтересного человека (часть 1)

Так все было решено. Сознаюсь, в партию мне не хотелось (избегал неоднократно), но корчить сейчас из себя борца за какие-то принципы тоже не хочу.

Моя ситуация была похожа на ситуация Галилея (да простят меня за сравнение!), про которого Евгений Евтушенко написал: "Он знал, что вертится Земля, но у него была семья".

* * *

Помню, однажды ко мне, проездом откуда-то домой в Харьков, зашел Гера Богословский, мой друг еще с полигонных времен. Был он угрюм, молча достал бутылку водки, какую-то завернутую закуску... Я спросил, в чем дело. Он ответил, что сначала надо выпить. Выпили по полстакана, после чего он сказал почти дрожащим голосом: "Я вступил в партию..." Он объяснил, что поступает в какую-то военную академию, куда, естественно, беспартийным путь заказан.

Так вот, сознаюсь, у меня таких переживаний не было. Ну, не хотелось, но трагедий я не устраивал.

Но это еще не конец истории моего "членовредительства".

Приехал я на так называемую "комиссию старых большевиков", которая в те времена всегда была обязательным этапом перед процедурой приема на бюро райкома. Старым большевикам было все едино: хошь белякам головы рубить, хошь красным ордена на грудь цеплять — они в вперемешку штамповали рекомендации бюро райкома к приему в партию, либо к исключению из оной. Замечу, что райком был не простой, а почти "золотой": тот самый Бауманский, к которому был прикреплен весь кремлевский партийный генералитет.

Передо мной рассматривалось дело футболиста "Локомотива" Моргунова (был такой известный на весь Союз защитник-костолом). Дело вела какая-то членша бюро райкома, противненькая административная бабенка.

— Кем вы работаете?

— Футболистом!

— А пишете, что рабочий?

— А что же это — не работа? Я так "пашу", как вам и не снилось!

— Ну, а где вы деньги поучаете?

— У Бещева в кабинете?

— Это кто такой?

— Знать бы надо — Министр транспорта!

— Как в кабинете?!

— А так... В конвертике.

— Нет, мы вас не можем рекомендовать на бюро райкома... Вы не рабочий... И к тому же, как же вы будете партвзносы платить и конвертика?

— Да кто вы такие? Про вас в Уставе партии и слова не написано. Самозванцы, вот вы кто!

— Товарищ Моргунов, я бы вас попросила...

— А плевать я хотел на вашу комиссию! Меня "Локомотив" рекомендовал в партию! Я и без вашей рекомендации обойдусь!

Он по-пролетарски стукнул кулаком (нет, кулачищем!) по столу и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Следующим на очереди был я. Сознаюсь, пример Моргунова меня вдохновил: все же пролетариат — это пролетариат, даже если он ни дня нигде не работал!

— Товарищ Ушаков, вот вы доктор наук, профессор, начальник отдела, по заграницам болтаетесь (так и сказала, мать-ее-перемать!)... Зачем вам в партию вступать?

— Вы вопрос неправильно ставите. Мне, действительно, незачем. Но я вступаю не "зачем", а "почему". А на это ответ в моем заявлении". ... Нашла, как говорится, "коза на камень"!..

-Товарищ Ушаков, что же это вы в заявлении написали: "Устав и Программу партии разделяю?" Это же неправильно! Так не пишут.

— Ну, дайте мне образец, я перепишу, мне не трудно.

— А образцов заявления не бывает! Нужно писать от души!

— А я так и написал... — Я все больше и больше понимал футболиста Моргунова — словом, "кипит наш разум возмущенный..""

— А разве вы не знаете, что наш Ильич боролся с "разделистами"-меньшевиками, которые, как и вы, "разделяли Устав и Программу"?

— Да Ленин просто боролся с меньшевиками... Если бы они признавали, то он бы разделял...

— Товарищи старые большевики! Он пытается интерпретировать политическую позицию нашего Ильича!!! Я считаю, что товарищ Ушаков еще не созрел для приема в партию!

Я не Моргунов, кулаком не стучал, а просто встал, чтобы уйти, хотя меня за полу пиджака и дергал представитель моей парторганизации Юра Лещенко, кстати, мой аспирант...

Старые большевики, все как один, шашки наголо — и единогласно за недопущение меня на бюро райкома.

Но... Что случилось?! Как в песне Галича "гражданка Парамонова" стала меняться в цвете лица: красная... бордовая... фиолетовая... И голос помягчал:

— Товарищи старые большевики, в деле товарища Ушакова находится важная бумага... Это личная рекомендация члена бюро нашего райкома партии академика Семенихина... Вы все, конечно, знаете академика Семенихина. Так вот он пишет, что товарищ Ушаков замечательный советский ученый, он ведет огромную общественную работу... Знаете, до заседания бюро осталось еще два дня, товарищ Ушаков успеет подготовиться и достойно выступить на бюро райкома... Кто за то, чтобы рекомендовать товарища Ушакова на бюро райкома?..

Снова взметнулись в небо буденовские клинки на этот раз единогласно за меня...

Мы с Юрой после этой экзекуции пошли по соседству в пивную в Сокольниках и славненько надрались, пия пиво с водочкой.

А в институте на следующий день я пошел "пожалиться" к Семенихину. Он услышав обо всем долго смеялся, а потом, посерьезнев, сказал: "Тебе повезло. Это был еще не самый глупый представитель бюро райкома".

На самом бюро райкома все шло, как по маслу. Моргунова приняли не моргнув глазом (он опять шел непосредственно передо мной). На вопрос были ли к нему замечания на комиссии, он ответил бодро по-пролетарски "нет". Потом наступила моя очередь.

— Да, были, — ответил я на аналогичный же (видимо, стандартный процедурный) вопрос со всей мощью гнилой интеллигентской глупости.

— Какие замечания? — спрашивает меня усталый и даже чем-то симпатичный секретарь райкома.

— Я неправильно написал заявление...

Секретарь райкома читает мое заявление вслух и в конце замечает:

— А по-моему все нормально... Что здесь не так?

— Надо было написать "признаю", а товарищ Ушаков написал "разделяю"... — Проверещала председательша комиссии.

— Ну, а какая принципиальная разница?..

— Но ведь наш Ильич...

Не дав ей договорить, секретарь райкома вернул мне заявление со словами: — — Вам не трудно переписать это заявление? Будьте добры...

Мне понравилось, что все было сделано даже как-то артистически: напомнило мне реплику Семенихина по поводу му-$#@-цких фиолетовых чернил. Переписал. Опять секретарь райкома спрашивает:

-Ну, какие есть предложения?

Тут буквально, как черт из табакерки, со своего места вскакивает "гражданка Парамонова" и формулирует:

— Товарищ Ушаков не совсем уверенно отвечал на некоторые вопросы по истории партии. Я рекомендую направить его в Университет марксизма-ленинизма!

И тут произошло то, за что я просто зауважал секретаря райкома:

— Да стоит ли? Заучим мы товарища Ушакова. Он без того доктор и профессор. Пусть продолжает спокойно работать!

Так я получил свой "One way ticket", как я всегда называл партбилет — билет в одну сторону.

* * *

Сознаюсь, мне в жизни везло. Я и в партии многих весьма порядочных людей встречал, и в КГБ. Сволочей везде много, и чем выше — тем больше. Но и наверху попадались светлые личности.

СТУДЕНТЫ-АСПИРАНТЫ

Кандидатская

Следуя совету своего первого начальника — Исаака Михайловича Малёва, я все идеи, как бы они мелки не казались, записывал, а все отчеты писал с такой степенью отточенности, что их в виде статей потом без доработки принимали в научно-технические журналы. Одним словом, за два года работы в Отделе надежности у Якова Михайловича Сорина я сляпал кандидатскую диссертацию.

Писал я ее урывками дома, а жили мы тогда в одной из комнат трехкомнатной квартиры, а в других двух комнатах — еще две семьи. Почти как в песне Высоцкого, но получше: не на "тридцать восемь комнаток всего одна уборная", а только на три. Писал я диссертацию в ванной (слава богу, не совмещенной) в перерывах между соседскими помывками.

Завершал я свою работу, когда дочке было уже около четырех лет, и она мне на самом деле помогала: при методе "ре-кле" (то бишь "резать-клеить") нужно было приклеивать кусочки текста в определенном порядке на основу — газетный лист. Это и была ее работа. На разложенные на полу газетные полосочки она, высунов язычок, аккуратненько приляпывала вырезки из моих статей. Оказывается она помнит об этом до сих пор!

После перепечатки моего опуса, я с талмудом почти на 300 страниц явился с трепетом пред очи Якова Борисовича Шора, который вместе с Гнеденко опекал меня все это время. Показать свой труд Гнеденко — такого у меня и в мыслях не могло быть!

Я попросил Шора быть моим научным руководителем. Он взял рукопись и пообещал ее просмотреть. При нашей следующей встрече он сказал: "У вас готовая работа. Никакой руководитель вам не нужен. Я согласен быть вторым оппонентом, а хорошего первого оппонента я вам обещаю обеспечить". Через пару дней я узнал, что он попросил быть моим первым оппонентом Бориса Владимировича Гнеденко!

Так я и защищал кандидатскую диссертацию с двумя оппонентами докторами. ВАК я прошел меньше, чем за месяц.

Много лет позже, уже будучи в Америке, я гулял по Вашингтону с Борисом Владимировичем и сказал ему , что сожалею, что не являюсь его формальным учеником, на что он ответил: "Ну, вы у меня своеобразный уникум: я ни у кого не был оппонентом и на кандидатской, и на докторской диссертации, кроме вас! Кроме того, я-то вас своим учеником считаю."

"Есть ли жизнь на Марсе..."

При писании мемуаров, наверное, у всех возникает бессознательный соблазн показать себя этаким образцом. Но от памяти, на самом деле, никуда не убежишь — она все равно догонит... и добавит!

Вот мне и захотелось рассказать об эпизоде, над которым можно вроде и посмеяться, а можно и... Впрочем не буду оправдываться.

Для технаря я защитился довольно рано, если учесть, что я работал, а не учился в аспирантуре. И вот совсем еще неоперившегося кандидата приглашают оппонировать сразу на двух кандидатских диссертациях в Киев, в Высшее инженерное радиотехническое училище ПВО. Подзащитными были мои хорошие друзья и коллеги, с которыми я был связан по общим техническим разработкам — Михаил Ластовченко и Сергей Сенецкий.

Я оппонировал впервые в жизни! Волнений, не скрою, было очень много. Я взял с собой рукописные копии отзывов (машинописные были секретными, пришлось делать "открытые" шпаргалки) с разметками пауз и с выделенными основными пунктами.

Но самое главное, почему я волновался — первым оппонентом по обеим диссертациям был член-корреспондент Николай Пантелеймонович Бусленко. Это была моя первая встреча с ним, после которой судьба свела нас надолго вместе по работе и по преподаванию на Физтехе.

Головной организацией у обоих подзащитных так же был один и тот же Институт Приборостроения, или НИИ ПС, который в народе расшифровывался, как НИИ Половых Сношений. Оттуда на защиту ехал официальный представитель, тоже мой хороший знакомый — Леня Матвеев.

Такая организация защиты была вызвана очень простым обстоятельством: все три главных действующих лица — москвичи, и, назначив одних и тех же людей на обе диссертации, Училище экономило на железнодорожных билетах.

По рангу Николай Пантелеймонович ехал, конечно, в СВ, а мы с Леней — в купе, где, кроме нас, никого больше не было. Леня был очень заводной и общительный парень, а посему уже через несколько минут после отправления он уже открывал откуда-то появившуюся бутылку водки, разливая ее в стоявшие на столе чайные стаканы. Леня был постарше меня, воробей, как говорится, стреляный, он понимал мое волнение, и всячески помогал мне снять стресс.

Снимая стресс, мы, выпили всю бутылку. Показалось мало... Предусмотрительный Леня, понимая, что у нас не будет времени на покупку в Киеве бутылки на обратный путь, запасся еще одной бутылкой. Усидели мы и ее, и я заснул мертвецким сном...

Минут через пятнадцать, не больше, как мне показалось, Леня трясет меня за плечо и говорит:

— Вставай, приехали!

— Куда приехали?...

— В Киев.

— В какой Киев?..

И только тут до меня доходит сквозь тяжелое похмелье, что у нас с утра выступления на Ученом Совете, а я помятый и вдребезину пьяный... А в окно уже стучат встречающие адъюнкты. Я вскакиваю, тут же падаю опять на полку, все же встаю, натягиваю брюки, рубашку, завязываю непослушными руками галстук и понуро бреду за Леней...

Встречает нас на перроне (ну, не нас, а Бусленко, конечно) прямо-таки почетный караул: зам. начальника училища по науке и оба соискателя. Около вокзала уже стоит военный "виллис"...

В актовом зале все готово к первой защите: от трибуны до противоположной стенки вдоль сцены натянуты металлические тросики для плакатов. Нас сажают на первый ряд. Я почти что ничего не соображаю: в глазах все плывет, я, даже сидя на стуле, порываюсь упасть, но все же удерживаюсь...

Сидящий рядом со мной Бусленко просит кого-то из младших офицеров принести ему стакан воды, чтобы запить таблетку перед выступлением. (У него уже тогда барахлило сердце.) Ему приносят, он запивает таблетку и почти полный стакан возвращает...

О, с каким бы удовольствием я вырвал из рук того офицера этот стакан! У меня во рту все пересохло и бушевал буквально пожар! Но...

Начался доклад. Соискатель браво, по-военному докладывал. Я полез за своими записками, но к своему ужасу обнаружил, что читать их не могу: строчки наезжали друг на друга, игриво плясали, а, переходя с конца одной строки на другую, я полностью терял ориентацию на странице. Стал внимательно слушать доклад, чтобы вспомнить, что же я написал в отзыве. Но соискатель барабанил словами, как дьячок на паперти, в монотонной, быстрой и невыразительной речи разобрать ничего было невозможно...

Он очень ловко передвигал плакаты по натянутому тросику, как хорошая хозяйка развешивает белье после стирки. Вот заполнен ряд у стены, потом он начинает так же сдвигать плакат за плакатом на следующем тросе... В результате вся сцена была завешена четырьмя или пятью рядами плакатов.

"Доклад окончен!" — сообщает адъюнкт, бодро уложившийся ровно в отведенные тридцать минут и ни секундой больше! Дальше все идет по процедуре.

Наступает очередь первого оппонента. Бусленко встает, идет своей обычной молодцеватой походкой, подходит к "развешанному белью", быстро ныряет под плакаты и выныривает уже около трибуны.

Как всегда, Николая Пантелеймоновича слушать было интересно. Я же слушал его, жадно впитывая каждое слово, и уже к середине мой собственный отзыв выплыл в моем сознании из хмельного тумана.

Настала и моя очередь. Я также, стараясь идти бодро, подошел к плакатам, смело нырнул под них, от резкого наклона у меня закружилась голова, но я смело продолжал путь... Когда я, наконец... вынырнул из-под плакатов обратно в зал — все дружно засмеялись: за мной ходила слава великого хохмача.

Это как раз было время, когда гремела "Карнавальная ночь", а сценка, в которой Сергей Филиппов появлялся примерно в таком же виде, в каком находился я, была одной из самых ярких. Помните? Пьяный лектор выходит на трибуну и заявляет: "Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — науке неизвестно". Потом он говорит что-то вроде того: "Когда вы смотрите на ночное небо, то вы видите "три звездочки" или "четыре звездочки", а лучше, конечно, пять звёздочек"...