"Миссия Пенрика" (Мир пяти богов 5)

Они дошли до угла, где стена обрывалась; освободившая рука Эрисайдии заколебалась, сжалась в кулак, а затем опустилась сбоку. Только чуть более крепкая хватка на руке Пена, которая так же быстро ослабла, выдавала его нежелание показывать страх, который он, должно быть, испытывал.

— Жена и наложница часто являются непримиримыми соперницами в доме мужчины, но наши матери всегда казались нам скорее подругами по оружию. Наш отец был окружен с флангов и в меньшинстве, но, по крайней мере, у него хватило ума сдаться. После его смерти они по-прежнему делились своими домашними вещами, горем и делами, распределенными поровну.

Интересно, они тоже спали в одной постели? бодро вставила Дез. Пен стиснул зубы, чтобы убедиться, что это не вырвется наружу, и вместо этого спросил: — Они были близки по возрасту, или по крови, или по каким-то другим узам?

— Вовсе нет. Мать Никис была на двадцать лет моложе моей. Мои родители, очевидно, годами безуспешно пытались завести детей — только спустя много времени после смерти отца моя мать упомянула о своих выкидышах в моем присутствии. Так что они, безусловно, надеялись на общего ребенка. А потом, по какой-то шутке богов, их стало сразу два. Мы так и не поняли, кого винить — Мать или Бастарда. — Еще один поворот снова приблизил их к стене; на этот раз Эрисайдия едва касался ее.

Никис вышла в центральный атриум, держа что-то в руке. Она подняла голову на звук их голосов. Ее губы приоткрылись, и трепет озарил ее лицо, когда она увидела, как они идут. Пен угадал верно: она была очень хорошенькой, когда улыбалась. Он почувствовал странный трепет в животе, узнав, что его работа вызвала такое выражение на ее лице. И тут же сжался, представив, как она могла бы выглядеть, узнав всю историю причастности Пена к бедам ее брата. Он услышал звук ее быстрых шагов по лестнице, когда снова проводил Эрисайдию в его спальню.

Помогая сесть на кровать своему не очень терпеливому пациенту, заметно более распрямившемуся, чем раньше, Пен изучал его лицо. Волдыри значительно уменьшились, сморщились, а те, что лопнули, быстро заживали, начиная от краев к центру. Края его век были серебристо-влажными — слезные протоки, боги, сколько же крыс погибло, чтобы эти слезные протоки открылись и заработали снова? Пен все еще сильно сомневался насчет нежных радужек. И не было ничего более вероятного, чем то, что изуродованные хрусталики приведут к катаракте, сменив одну форму слепоты на другую. Пен слышал об ужасающей операции, которую проводили в Дартаке, о том, как вырезали помутневшие хрусталики и заменяли их на стеклянные очки, но он не слышал, что вероятность успеха была высока, и, черт возьми, как мог человек лежать и позволять кому-то приставлять нож к его глазам? Потом он задался вопросом, как они продержали Эрисайдию под кипящим уксусом, а потом попытался перестать думать.

Веки Эрисайдии все еще были слишком опухшими, чтобы открываться, но это ненадолго. Скоро Пенрик узнает, что он натворил. Более того, то же самое сделает и Эрисайдия. Пенрик не мог предположить, как отреагирует этот человек. Разве что, возможно, не слишком мягко.

Никис вошла, протягивая руку. — Я подумала, подойдет ли это? Это старая маскарадная маска. Клюв должен легко отделяться. Аделис был в образе ворона. Для поля боя, сказал он, что в то время показалось мне мрачным, — размышляла она. — Или хитрого выпада армии в адрес бюрократов. Если так, то они упустили главное.

— Возможно, к счастью, — пробормотал Эрисайдия, поворачивая голову на звук ее голоса, и, очевидно, в его памяти всплыла маска. — Но я был молод и зол.

Пенрик взял предмет и повернул его, чтобы проверить, какая сторона ему подойдет. Маска была сделана так, чтобы закрывать верхнюю половину лица, и ее размеры точно соответствовали разрушительным последствиям ожога. Без проблем можно будет обернуть ее пропитанной мазью марлей, которую затем менять в зависимости от ежедневных потребностей. И, притворяясь перед Эрисайдией, что это скроет его увечье от недоброжелательных взглядов, это также убережет мужчину от преждевременного обнаружения того, что Пенрик делал с ним, до того, как работа будет закончена.

Что мы будем делать потом? спросила Никис. У Пена по-прежнему не было ответа, но проблема скоро встанет перед ними всеми, и она будет совсем не такой, как она себе представляла.

Пенрик перевернул маску. Лицевая сторона была сделана из черной кожи, элегантно скроена и прошита, украшена эффектными черными перьями, немного потрепанными и ломкими от времени и пребывания в каком-то сундуке. — А в каком костюме были вы? — спросил он Никис. — Лебедя? — Белое по сравнению с драматичным черным цветом ее брата?

Она рассмеялась. — Только не я! Даже тогда у меня было больше здравого смысла. Я была совой. Гораздо более округлой птицей. — Она провела рукой вдоль своего тела, которое действительно было больше похоже на совиное, чем на лебединое. Пену показалось, что она выглядит удивительно нежной, но он не думал, что осмелится сказать об этом.

— Птица мудрости, — сказал Эрисайдия. Тень улыбки тронула его губы. — Я помню это. Я дразнил тебя?

— Конечно.

— Глупый ворон.

Пен с любопытством поднес маску к лицу Эрисайдии. И моргнул.

Честное слово, сказала Дез. Пен быстро закрыл рот, прежде чем она смогла добавить еще один, более смущающий комментарий.

Когда отвлекающие внимание повреждения были скрыты, мужчина предстал перед ним не совсем красивым, но поразительно сильным. Время от времени Пену доводилось встречать таких мужчин и женщин; скульптор никогда не смог бы запечатлеть ничего подобного, не выражаемое в линии или форме, но когда видишь их пылающие души, невозможно отвести взгляд. Маска ворона несправедливо подчеркивала эффект.

Нет, продолжай смотреть! потребовала Дез. За все те взгляды, которые ты исподтишка бросал на пышную задницу его сестры, ты можешь дать нам это. Он не будет возражать.

Они спорили об этом в банях, куда, как правило, ходил Пен, потому что ему хотелось помыться. Семь из двенадцати наездниц Дездемоны находили эти места привлекательными по более развратным причинам, хотя, как ни странно, не учитывали влияние куртизанки Миры, которая знала о том, чем можно заниматься в банях — помимо купания — больше, чем Пенрик мог себе представить, и делилась этим, хотел Пен знать или нет. Мира профессионально не впечатлялась непристойностями. Кое-кто из остального женского сообщества был склонен слишком засматриваться — Пен клялся, что Ручия была хуже всех, — за что, поскольку они управляли глазами Пена, его несколько раз били либо домогались другие посетители бани. Один раз и то, и другое.

Тебе все равно сделали бы предложение, возразила Дез. Это не наша вина.

Пенрик решительно отложил маску в сторону. — Это сработает, — заверил он Никис, не поднимая глаз. — Спасибо. — Он был вознагражден еще одной слабой улыбкой, похожей на лунный свет.

Чуть позже, когда Никис ушла проследить за приготовлениями к следующему ужину, а Пен работал над приспособлением маски, он решил, что Эрисайдия достаточно обезоружен их экскурсами в историю его семьи, чтобы задать более волнующие вопросы. Он определенно должен был задать их, прежде чем возвращение зрения Эрисайдии перевернет все представления о том, что его секреты больше не имеют значения. И ты обвиняешь меня в безжалостности, фыркнула Дез. Эрисайдия был осведомлен о небольшой выдумке о его анонимных военных благодетелях, имена которых Пен упорно отказывался разглашать, потому что их не существовало, а он не осмеливался их выдумывать. Но это придало Пену полезную прямолинейность. Пен решил задействовать их снова.

— Ваши тайные друзья, которые наняли меня, были очень расстроены слухами о вашем аресте, — начал он. — Одни были возмущены, другие, я думаю, обеспокоены. С вашей точки зрения, все это возникло из ниоткуда? — Несомненно, генерал был застигнут врасплох, иначе он мог бы сбежать или выказать какое-нибудь другое уклонение или сопротивление.

— Да... ниоткуда, — медленно произнес Эрисайдия. Он вытянул руку ладонью вверх, словно оценивая какую-то невидимую угрозу. — Обвинения и контробвинения, слухи и клевета — это основа работы двора Тасалона, где люди борются за преимущества и доступ к благосклонности императора. Я думал, что уже не участвую в этом, и радовался этому здесь, в Патосе.

— Вы знаете, кто ваши враги?

В смехе Эрисайдии было мало юмора. — Я мог бы привести целый список. Хотя в данном случае мои друзья, вероятно, представляли большую опасность.

— Я... не понимаю? — Пену едва ли нужно было изображать растерянную наивность.

— В нашей последней кампании Тасалон плохо обращался с Западной армией. Было почти невозможно получить припасы и подкрепления, задерживалось жалованье... В наступательной кампании армия может расплачиваться за счет добычи во вражеской стране. Но мы оборонялись на своей территории. Мародерство не поощрялось, а когда оно случалось, мы докладывали правительству. И нас наказывали, что само по себе создавало напряженность. В некоторых столкновениях мы были организованы едва ли лучше, чем варвары, с которыми приходилось сражаться, и они нас здорово потрепали. Наша победа была скорее отчаянной, чем триумфальной.

— Армия всегда жалуется, что ее недостаточно вознаграждают за то бремя, которое она берет на себя. На этот раз это было правдой больше, чем обычно, и ропот в палатках и казармах усилился и превратился в безобразие. Всегда найдутся военные, которые верят, что если бы они только могли заменить любого императора на троне одним из своих, их несправедливость была бы исправлена.

— Судя по историям, которые я слышал, это уже пытались сделать. — И Пен прочитал их гораздо больше, чем собирался показать, не то чтобы их авторам можно было доверять. — Иногда с успехом.

Эрисайдия поморщился. — Десять лет назад, даже пять лет назад, я бы всем сердцем поверил в этот миф, что нам нужен только правильный человек, чтобы покончить со всем злом. Но, как вы сказали, это уже было испробовано, и, похоже, в конце концов ничего не изменилось. Мне пришлось повидать гораздо больше придворных, чтобы понять, с чем мы сталкиваемся, и дело не только в их коррупции, хотя и с этим у нас тоже все в порядке. С другой стороны, с налогами полный бардак. Спорадические эпидемии прогрызли дыры в структуре государства. Полагаю, в какие-то золотые времена этот недостаток компенсировался завоеваниями, но, похоже, с каждым поколением мы теряем больше территорий, чем приобретаем. Реформам сопротивляются все, кто заинтересован в том, чтобы они проводились не за их счет. К сожалению, в том числе и армия. Поставить одного человека, каким бы героическим или благонамеренным он ни был, лицом к лицу со всем этим... а затем обвинить его в неизбежном провале... — Он покачал головой. — Я бы сказал, да пощадят меня пять богов, но среди моих офицеров были люди, которые думали иначе. И перешли к более чем бурчанию. Очевидно, полгода и Патос были недостаточным расстоянием, чтобы избавить меня от их восхищения. И от реакции, которую это вызвало. — Пен заметил, что Эрисайдия не называл имен, и, вероятно, не по тем причинам, по которым не называл Пен. В его теперешнем состоянии это казалось не столько расчетом, сколько привычкой, и странная это была привычка для человека.

— Разве вы не писали герцогу Адрии, прося, э-э, о большем удалении? Это был один из слухов. — Пенрик держал письмо в руках в кабинете герцога и прочитал его. Канцелярия Адрии предоставляла экспертов по подделкам, как обнаруживая, так и создавая их, но это было написано почерком писца, и к нему прилагалась только подпись Эрисайдии. Герцог был откровенен с Пеном о сомнительных возможностях, и именно поэтому он должен был сначала осторожно выяснить отношения с генералом. И, если идея Эрисайдии не подтвердится, все равно реализовать ее.

— Адрия! Конечно, нет. С чего бы мне иметь дело с Адрией? Их морские торговцы бывают немногим лучше пиратов. Крысы с лодками, обгладывающие наши берега. — Эрисайдия поджал губы. — Он еще не мог смотреть сердито, но его веки напряглись, а затем губы приоткрылись от боли. — Ага. — Он вздохнул и завернулся в простыни, явно утомленный.

Что ж, это не слишком обнадеживало Пена для его второго плана. Он начал задумываться, что если сможет вернуть Эрисайдии зрение, то сможет ли убедить его все-таки бежать на восток. Не то чтобы позволить герцогу направить Эрисайдию на Карпагамо, страну, которая никогда не причиняла вреда Пену, казалось очень святой миссией, но политика, как правило, была нечестивой, и это никогда не мешало Храму вмешиваться в нее. Но он не смог бы остаться в Мартенсбридже и сохранить рассудок, а верховный жрец Адрии пообещал ему место, которое не включало бы в себя обязанности в ордене Матери.

И все же я здесь, снова занимаюсь целительской практикой, сам того не желая. Этот Бастард смеется?

Оставался вопрос о том, кто в Сидонии подделал подпись в письме, поскольку герцог был полностью убежден, что оно было написано здесь. Похоже, это была явная ловушка. Порочная как по своему замыслу, так и по своим результатам. Велка, возможно, и доставил письмо; он, конечно же, сопроводил самый настоящий ответ обратно к нужным ему, а не Пену, сидонийским рукам, которые, должно быть, были уже протянуты в его ожидании.

Пенрику действительно захотелось побыть немного наедине с Велкой в тихой комнате. Теологически ему было запрещено убивать с помощью магии, но были и другие возможности. Их было очень, очень много. И, о боги, теперь он, конечно, понял, почему волшебников-целителей наиболее строго контролировали среди всех скрытных храмовых магов.

Дездемона не могла облизать свои губы, но могла облизать его губы. Это мгновенно вывело его из состояния бешенства. Легкая дрожь предвкушения прошла, и она вздохнула.

Не искушай меня, и он понятия не имел, кто из них это сказал.

VIII

Когда Никис или целитель прогуливали Аделиса по саду, всего через два дня после того, как его впервые уговорили встать, ей было радостно видеть, насколько увереннее он стоит на ногах. Было очевидно, что всепоглощающая боль от нанесенного так точно и жестоко ожога, которая довела его почти до безумия, значительно уменьшилась. Он выздоравливал с поразительной скоростью.

Она не знала, какие таинственные методы Вилда применял в своей работе полуиностранный целитель, но ее уважение к его мастерству росло все больше и больше. Несмотря на то, что он продолжал вести себя довольно странно. Во-первых, он разговаривал сам с собой, когда не думал, что его подслушивают, на языке, который, как она предположила, был языком его отца, а иногда и на обрывках того, что она узнала как дартаканский. А потом спорил в ответ. Он всегда улыбался ей, но его блестящие глаза были беспокойными и напряженными, как будто за ними скрывался мозг, занятый чем-то другим.

Когда они повернулись и пошли вдоль стены, Аделис высвободил свою руку из руки мастера Пенрика, но не от нее; его рука скользнула вверх, чтобы коснуться щеки чуть ниже черной маски. Хитрый рисунок придавал ему вид сильного и опасного, но совсем не инвалида. На самом деле, это делало его похожим на самого себя, по крайней мере, когда он был в сардоническом настроении. Но его голос звучал необычно неуверенно, когда он спросил: — Мое лицо похоже на козлиную задницу?