— Вы не можете спорить, основываясь на подобной аналогии, — сказала Эмма. — В этой коробке фиксированное количество шариков. Но общее число возможных людей зависит от неопределенного и неограниченного будущего — оно может быть даже бесконечным. И как вы можете делать прогнозы о людях, которые еще даже не существуют, о природе, способностях и выборе которых мы абсолютно ничего не знаем? Вы сводите самые глубокие тайны человеческого существования к игре в прятки.
— Вы правы в своем скептицизме, — терпеливо сказал Корнелиус. — Тем не менее, у нас за плечами тридцать лет таких исследований. Впервые эта методология была предложена физиком по имени Брэндон Картер на лекции в Королевском обществе в Лондоне в 1980-х годах. И мы выполнили оценки, основанные на ряде подходов, используя данные из многих дисциплин.
Мейленфант хрипло произнес, — Когда?
— Не раньше, чем через сто пятьдесят лет. Не позже, чем через двести сорок.
Мейленфант прочистил горло. — Корнелиус, что все это значит? Это продолжение старого спора о яйцах в одной корзине? Вы собираетесь продвигать экспансию за пределы планеты?
Корнелиус покачал головой. — Боюсь, это не поможет.
Мейленфант выглядел удивленным. — Почему бы и нет? У нас есть столетия. Мы могли бы расселиться по всей Солнечной системе...
— Но в том-то и дело, — сказал Корнелиус. — Подумайте об этом. Мой аргумент не основывался ни на какой-то конкретной угрозе, ни на каких-то предположениях о том, где могут находиться люди, или о том, каких технологических высот мы можем достичь. Это был аргумент в пользу того, что человечество выживет, чего бы это ни стоило. Возможно, мы даже сможем добраться до звезд, Мейленфант. Но это нам не поможет. Катастрофа Картера все равно нас настигнет.
— Господи, — сказал Мейленфант. — Какая катастрофа может уничтожить целые звездные системы, преодолев световые годы?
— Мы не знаем.
В помещении с деревянными панелями повисла напряженная тишина. Мейленфант угрюмо спросил: — Так чего вы от меня хотите?
— Я подхожу к этому, — ровным голосом произнес Корнелиус. Он встал. — Могу я принести вам еще напитков?
Эмма встала со стула и подошла к окну. Она посмотрела на Центральный парк, на играющих детей. Они были вовлечены в какую-то странную, сложную игру с меняющимися узорами. Она некоторое время наблюдала за происходящим; это выглядело почти математически, как геометрическая форма общения. Дети в наши дни стали странными. Судя по новостям, они становятся умнее. Возможно, так и должно было быть.
Но некоторые вещи никогда не менялись. Она увидела, как по парку проехала коляска, запряженная лошадью, неутомимой и уверенной в себе. Мир, залитый дымчатым солнечным светом, наполненным смогом, выглядел богатым, древним и в то же время обновленным, полным жизни и возможностей.
Возможно ли, что Корнелиус был прав? Что все это может закончиться так скоро?
Еще двести лет — это ничто. На планете были орудия труда гоминидов, которым два миллиона лет.
И, подумала она, наступит ли последний день? Будет ли по-прежнему существовать Нью-Йорк, Центральный парк, где в тот день играли последние из детей? Поймут ли они, что у них нет будущего?
Или все это просто безумие?
Мейленфант тронул ее за руку. — Это чертовски круто, не так ли? — Она узнала его тон, его взгляд. Весь скептицизм и враждебность, которые он выказывал Корнелиусу в пустыне, испарились. Это была еще одна грандиозная идея, и Рейд Мейленфант отвлекся, как ребенок на новую блестящую игрушку.
Черт, — подумала она. — Я не могу позволить, чтобы Мейленфант оторвал взгляд от цели. Не сейчас. И это моя вина. Я могла бы бросить Корнелиуса в Вегасе, найти способ помешать ему приблизиться к нему... Слишком поздно, слишком поздно.
Во всяком случае, она попыталась. — Мейленфант, послушай. Я копалась в прошлом Корнелиуса.
Мейленфант повернулся, прислушиваясь.
Кое-что из этого было записано. Она даже не знала терминов, которые математики использовали для описания академических достижений Корнелиуса — очевидно, это касалось стратегических игр, экономического анализа, компьютерной архитектуры, формы Вселенной, распределения простых чисел. Казалось, он был на пути к тому, чтобы стать одним из самых влиятельных умов своего поколения.
Но он всегда был таким... что ж, странно.
Его дар казался нерациональным: он перескакивал к новому видению, каким-то образом инстинктивно понимая его правильность, и позже создавал трудоемкие доказательства. Корнелиус оставался одиноким: он вызывал благоговение, зависть, негодование.
Приближаясь к тридцати годам, он пережил пару лет лихорадочного блеска.
Возможно, это было связано с тем, что источник математического гения традиционно иссякает примерно в этом возрасте, и эта перспектива, должно быть, приводила Тейна в ужас, так что он считал, что работает наперегонки со временем.
Или, возможно, этому есть более мрачное объяснение, предположили электронные психотерапевты Эммы. Известно, что креативность может быть связана с депрессивным или шизоидным типом личности. А творческие способности можно использовать в качестве защитного механизма, чтобы предотвратить психическое расстройство.
Возможно, Корнелиус усердно работал, чтобы сохранить рассудок. Если так и было, то это не помогло.
Рассказы о нервном срыве Корнелиуса обрывочны.
Сначала он просто был очень внимателен, насторожен, страдал бессонницей. Затем начал видеть закономерности в окружающем мире — в трещинах на тротуаре, в номерах телефонов, в помехах на экранах выключенных телевизоров. Говорил, что находится на пороге глубоких космических прозрений, доступных только ему.
— Кто все это рассказывает?
— Его коллеги. А позже — записи его врачей. Видишь закономерность, Мейленфант? Все пошло наперекосяк. Казалось, что его вера в рациональность и упорядоченность Вселенной обернулась против него, исказилась и перестала работать.
— Да. Верно. А зависть, давление со стороны сверстников и все такое прочее тут ни при чем.
— Мейленфант, в последний день в Принстоне его нашли в столовой, он бился головой о стену, снова и снова.
После этого Корнелиус исчез на два года. Аналитикам Эммы не удалось выяснить, как он провел это время. Когда он объявился, то не вернулся в Принстон, а стал одним из основателей "Эсхатологии инкорпорейтид".
И вот теперь Эмма сидела с Мейленфантом в опрятном кабинете этого внешне спокойного, рассудительного и очень умного человека. И они говорили о конце света.
— Мейленфант, ты что, не понимаешь? — настойчиво прошептала она. — Этот человек утверждает, что видит во Вселенной закономерности, которые никто больше не может разглядеть, — человек, который верит, что может предсказать конец нашего вида. — Человек, который, кажется, вот-вот заставит Мейленфанта отказаться от своих грандиозных проектов и последовать за ним в его безумии. — Ты меня слушаешь?
Мейленфант коснулся ее руки. — Я слышу, что ты говоришь, — сказал он. — Но...
— Но что?
— А что, если это правда? Неважно, безумен Корнелиус или нет, что, если он прав? Что тогда? — Его глаза горели, он был взволнован.
Эмма смотрела на детей в парке.
Корнелиус вернулся и снова пригласил их присесть. Он принес Мейленфанту свежее охлажденное пиво, а Эмме — кофе: приличный латте в фарфоровой чашке, пахнущий так, словно его только что сварили и налили собственноручно. Она была впечатлена, как, без сомнения, и он сам.
Корнелиус сел. Он кашлянул. — А теперь я расскажу о том, во что вам будет трудно поверить.
Мейленфант расхохотался. — Труднее, чем поверить в то, что человечество вымрет через двести лет? Вы серьезно?
Корнелиус кивнул в сторону Эммы и сказал: — Вот вам еще немного сомнительной логики. Предположим, что в ближайшие несколько десятилетий люди — наши потомки — найдут способ избежать катастрофы. Способ, который позволит нам существовать бесконечно долго.
— Это невозможно, если ваши доводы верны.
— Нет. Просто крайне маловероятно. Но в таком случае — и зная, насколько масштабной будет грядущая катастрофа, — если бы они нашли способ, что бы попытались сделать наши потомки?
Мейленфант нахмурился. — Я вас не понимаю.
Корнелиус улыбнулся. — Они наверняка попытались бы отправить нам сообщение.
Эмма закрыла глаза. "Безумие набирает обороты", — подумала она.
— Эй! — Мейленфант вскинул руки. — Вы говорите о том, чтобы отправить сообщение в прошлое?
Корнелиус продолжил. — И самое логичное, что мы могли бы сделать, — это приложить все усилия, чтобы перехватить это сообщение. Разве не так? Потому что это было бы самое важное сообщение из всех, что когда-либо были получены. От него зависело бы будущее всего нашего вида.
— Парадоксы времени, — прошептала Эмма. — Я всегда ненавидела истории о парадоксах времени.
Мейленфант откинулся на спинку стула. Внезапно он показался Эмме гораздо старше своих пятидесяти лет. — Господи. Ну и денек. И для этого вы меня позвали? Чтобы я собрал вам радиоприемник, который будет ловить сигналы из будущего?
— Возможно, будущее уже зовет нас. Все, что нам нужно сделать, — это попытаться услышать любым способом. Они наши потомки. Они знают, что мы пытаемся. Они даже знают, как именно мы пытаемся. И поэтому они могут нанести по нам удар. Или нанесут. Наш язык здесь немного ограничен. Вы уникальны, Мейленфант. У вас есть ресурсы и видение, чтобы довести дело до конца. Вас ждет судьба.
Мейленфант повернулся к Эмме. Она покачала головой. Нам нужно уходить отсюда. Он выглядел озадаченным.
Он снова повернулся к Корнелиусу. — Скажите мне вот что, — поинтересовался он. — Сколько шариков было в той проклятой коробке?
Но Корнелиус лишь улыбнулся.
Рейд Мейленфант:
Потом они вместе поехали на такси в аэропорт.
— Помнишь наши споры?
Он улыбнулся. — Какие конкретно аргументы?
— О том, стоит ли заводить детей.
— Да. Мы согласовали нашу позицию, не так ли? Если у вас есть дети, вы — раб своих генов. Всего лишь проводник из прошлого в будущее, из первобытного океана в галактическую империю.
— Прямо сейчас, — сказала она, — это не кажется такой уж плохой идеей. И если бы у нас были дети, мы, возможно, лучше смогли бы разобраться в этом.
— Разобраться в чем?
Она махнула рукой в сторону вечернего Нью-Йорка. — В будущем. Во времени и пространстве. Скоро конец света. Думаю, я в некотором шоке, Мейленфант.
— Я тоже.
— Но думаю, что если бы у меня были дети, я бы понимала их лучше. Потому что те люди из будущего, которые никогда не будут существовать, кроме как в виде статистических фантомов Корнелиуса, были бы моими детьми. Как бы то ни было, они не имеют ко мне никакого отношения. Для них я просто... лопнувший пузырь, совершенно неуместный, находящийся далеко вверх по течению. Так что их борьба ничего не значит. Мы ничего не значим. Все наши трудности, то, как мы любили друг друга и ссорились друг с другом, и дрались как черти. Наш атом любви. Все это не имеет значения. Потому что мы мимолетны. Мы исчезнем, как пузырьки, как тени, как рябь на воде.
— Мы важны. Ты совершаешь поступки. Наши отношения имеют значение, даже если они...
— Замкнуты в себе? Отгорожены от мира?
— Ты небезразлична мне, Эмма. И моя жизнь, то, чего я достиг, очень много для меня значит. Но это сублимация. Ты же сама много лет назад это диагностировала, разве нет?
— Я ничего не могу диагностировать в тебе, Мейленфант. Ты — сплошное противоречие.
— Если бы ты могла изменить историю, как, по словам Корнелиуса, пытаются сделать люди из будущего, — сказал он, — если бы могла вернуться в прошлое и наладить наши отношения, ты бы это сделала?
Она задумалась. — Прошлое сделало нас такими, какие мы есть. Если мы его изменим, то потеряем себя. Разве нет? Нет, Мейленфант. Я бы ничего не стала менять. Но...
— Да?
Она смотрела на него, и ее глаза были черны, как глубокие лунные кратеры. — Это не значит, что я понимаю тебя. И я не люблю тебя.
— Я знаю это, — сказал он и почувствовал, как разрывается его сердце.
Билл Тайби:
Джун, я знаю, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе все, и хорошее, и плохое, так что приступай.
Хорошо то, что Тому понравилось "сердце", которое ты прислала ему на день рождения. Он повсюду носит его с собой и рассказывает обо всем, что с ним происходит, хотя, по правде говоря, я сам не понимаю и половины из того, что он говорит.
Вот в чем беда. Вчера мне пришлось забрать Тома из школы.
Некоторые дети задирали его.
Я знаю, что у нас уже было такое, и мы хотим, чтобы он научился справляться с этим. Но на этот раз все вышло за рамки обычной игры в "хулигана и умника". Дети немного повздорили, и, похоже, там был учитель, который должен был вмешаться, но не вмешался. К тому времени, как вызвали директора, ситуация стала довольно серьезной.
Том провел ночь в больнице. Это случилось всего одну ночь назад, у него были только синяки, порезы и перелом мизинца. Но теперь он дома.
Если я поверну экран... подожди... ты можешь на него посмотреть. Он в порядке, правда?
Он немного замкнулся в себе. Я знаю, что мы не поощряем его привычку раскачиваться, но сегодня не тот день.
Видишь, он читает. Должен признаться, меня до сих пор немного пугает то, как он перелистывает страницы, одну за другой, со скоростью одна страница в секунду. Но с ним все в порядке, с нашим Томом все хорошо.
Так что тебе не о чем беспокоиться. Но я потребую гарантий от этой чертовой школы, прежде чем позволю Тому вернуться туда.
Ладно, хватит об этом. Я хочу показать тебе картину Билли.
Эмма Стоуни:
Узнав, что Мейленфант вытащил Дэна Истебо из Флориды, Эмма ворвалась в кабинет Мейленфанта.
— Вот в чем вопрос, Дэн, — сказал Мейленфант. — Как бы ты обнаружил сигнал из будущего?
Дэн Истебо разинул рот под своей бородой. Его лицо и рыжие волосы блестели от жира, а под мышками виднелись два аккуратных влажных полукруга — напоминание, подумала Эмма, о его перелете из Флориды первым же рейсом и поездке из аэропорта на желтом Смарткэбе. — О чем ты говоришь, Мейленфант?
— О сигнале из будущего. Что бы ты сделал? Как бы ты сконструировал приемник?
Дэн растерянно переводил взгляд с Мейленфанта на Эмму. — Мейленфант, ради всего святого, у меня работа. Шиина-5...
— У тебя там отличная команда, — сказал Мейленфант. — Дай им немного свободы. Это важнее. — Он выдвинул стул и толкнул Дэна в плечи, почти заставив его сесть. У него в руках была полупустая банка "ДерьмоКолы", и он протянул ее Дэну. — Пить хочешь? Пей. Голоден? Ешь. А пока подумай.
— Эй, — неуверенно произнес Дэн.
— Ты у нас мистер Ученый, Дэн. Сигналы из будущего. Что? Как? Подожди, пока не услышишь, над чем я сейчас работаю. Это невероятно. Если все получится, это будет самое важное из всего, что мы когда-либо делали, — боже, это изменит мир. Я хочу получить ответ в течение двадцати четырех часов.
Дэн выглядел озадаченным. Затем на его лице расплылась широкая улыбка. — Боже, как же я люблю эту работу. Хорошо. У тебя тут есть выход в сеть?
