123-й год

— Так-то оно так, — согласился Большое Крыло. — Ладно, давай о прошлом.

— Ну, о резервациях я, считай, ничего не знаю. Так, что-то слышал урывками и обмолвками. А видел я, после Свободы и то со стороны, — усмешка, — издали с дерева смотрел, только одну. Где мы и встретились. Как там жили? Хреново. Голодно. А в Цветном, ну, квартале городском, это тоже после Свободы я один был. Индейцев, я говорил уже, не любили, меня даже сначала прописывать не хотели, требовали, чтобы я в резервацию ушёл, к своим, дескать. Ну, я номер свой показал, что раб с рождения, и тогда прописали. За пять сигарет. Тогда, считай, дневной заработок. Дальше... дальше жил как все. До Хэллоуина. Об этом отдельная речь, согласен?

Большое Крыло кивнул.

— Теперь до Свободы. Я пять лет в имении прожил, рабом. Работал скотником, жил на скотной. В рабский барак только есть приходил. Ну, общие работы ещё. Вот в имении отработочных держали. И в распределителях, а меня до двадцати лет часто продавали, так что нагляделся и наслушался. И их, и об них.

— Распределитель это...

— Туда свозят рабов перед торгами. И отработочных. Это не одно здание, я думаю, а несколько. Слышал уже в лагере, что и угнанных туда свозили, но я их там никогда не видел, потому и думаю, что зданий было несколько. Ну, что я видел, где сам побывал. Сортировочный зал, душевая, уборная, торговый зал и камеры, их ещё отстойниками называли, ну, и надзирательская, дежурка ихняя. Туда ни разу не попадал, повезло. Но наслушался.

Эркин говорил очень спокойно, иногда останавливаясь, как бы ожидая вопроса, просьбы о переводе или объяснении, и после кивка Большого Крыла продолжал.

— Они тоже и разные, ну, большие или маленькие, иногда только торговый зал, иногда без него, просто, — невесёлая улыбка, — для передержки или ещё для чего. Но и одинаковые. Для одного придуманы и построены. Душевая. Обычно бетон или кафель. Рожки под потолком, воду включал надзиратель из-за двери. Вот загнали нас, мыло могли дать при входе и мочалку, а могли и без этого, ладошками мойся. Дверь закрыли, надзиратель воду включил. Моемся. Тут в оба смотри, могут и побить, и мыло отобрать, а его на выходе надзирателю надо вернуть, в коробку сбросить, а нет обмылка, так получишь дубинкой. Ну, и всякое ещё могла быть. Надзиратели в душевую к нам не заходили, — злая насмешка, — боялись. А что, поскользнулся, упал, затылком ударился, и всё. Кранты господину надзирателю. А мы при чём, что у него нога подвернулась.

Большое Крыло понимающе кивнул.

— Ну, уборная. Просто ряд унитазов. И надзиратель от двери следит, чтоб впустую не толпились. Это всё так, пустяки. А вот в камерах было по-разному. Камера на четверых, ну, сколько на пол можно рядом положить, а нас туда двадцать пять человек втолкнули. Вот только успел руками прикрыться и стоишь.

— Долго стояли?

— По-разному. Это не наказание, а, — новая злая улыбка и подчёркнуто официальная интонация, — оптимальные условия содержания.

Дверь вдруг приоткрылась, и они тут же повернулись к ней. Мирон Трофимович, не входя, поздоровался и, глядя на Большое Крыло, попросил:

— Когда закончите, зайдите ко мне, пожалуйста.

— Да, конечно, — энергично кивнул Большое Крыло. — Обязательно.

Дверь закрылась, Эркин выждал несколько секунд и продолжил:

— Так вот. Коридор. Длинный. Одна стена глухая, другая решетчатая. За ней камеры. Дверь откатывается. Сначала камеры для рабов. Потом как перекрёсток. Направо коридор с детскими камерами. Все такие же. Ни окон, ни на полу ничего. Три стены бетонные, а четвёртая — решётка. А дальше прямо камеры для индейцев. А налево самые страшные. Двери глухие с глазком. Там держали лагерников. К ним надзиратели только вдвоём заходили, и один обязательно с автоматом. Их когда мимо нас на выход гнали, мы зажмуривались и не смотрели.

— Почему? — вырвалось у Большого Крыла.

— И надзиратели запрещали, по глазеющим могли выстрелить, ну, чтоб мы не видели, что белых можно... дубинками. И самим страшно. Но тебе про индейцев нужно. Иногда случалось, что индеец попадал в рабскую камеру, а раб в индейскую. Ну и если хоть какой простор есть, то сразу... драка.

— Почему?

Эркин даже засмеялся.

— Ну, не любили мы друг друга. А мне-то... что так, что этак. Для рабов я индеец. Для индейцев — раб. Много драться пришлось.

— А сейчас? — вырвалось у Большого Крыла.

— Сейчас? — переспросил Эркин, улыбнулся и подмигнул. — Я репатриант, индеец, бывший раб, работаю на заводе грузчиком. Ну и ещё чего о себе сказать?

— Не любишь индейцев, — не спросил, а констатировал Большое Крыло.

— А должен? — ехидно поинтересовался Эркин. — Всех и каждого, да? Ладно. Ещё про отработочных?

Большое Крыло кивнул.

И тут опять распахнулась дверь, и вошла Красное Облако. Не здороваясь, решительно подошла к столу и села рядом с Большим Крылом, достала и приготовила блокнот и ручку. Эркин улыбнулся с заметной насмешкой и подчёркнуто обратился к Большому Крылу по-русски.

— Ты уверен, что ей надо это слышать?

Большое Крыло пожал плечами.

— Проще разрешить, чем выгонять.

— Мужчина не спорит с женщиной, — кивнул Эркин, переходя на английский. — Он молча слушает и делает по-своему.

— Мудро, — согласился Большое Крыло так же по-английски.

— Ковбойская мудрость, — уточнил Эркин. — Ну, продолжим. Так о распределителях. Индейцев, как привезут из резервации или уже от хозяев, сразу стригли наголо машинкой. Говорили, что от вшей. Их все так и звали: вшивые, вшивая рвань. Ну, остальное положенное: краснорожие тупари, краснозадые... там много, — злая улыбка, — вариантов. Затем сортировочный зал. Там раздевали догола. Отбирали одежду и, ну, у многих на шеях как бусы висели. Это не просто отбирали, а срывали и топтали. И потом заставляли стоять голыми в рабской стойке. Это руки за спину, ноги расставлены, голова прямо, а глаза опущены. Пытавшихся прикрыться или глаза поднять... вразумляли дубинками. Ну, мы-то, рабы, к этому с детства приучены, нам даже смешно было, чего они трепыхаются. Стой как положено, на одну оплеуху меньше получишь. Стоять долго. Это предварительная сортировка. Кто не успокаивался, продолжал дёргаться, и тех, кто наоборот, падал, а то и сознание терял, тех убирали. В другое помещение утаскивали, а там... слабаков на Пустырь или ещё куда, всякое болтали. А трепыхливых били уже до полной покорности. И тогда могли вернуть в зал, ну, если не до смерти забили.

— Забивали? — глухо спросил Большое Крыло.

— Ну да, сортировка же, выбраковка, — злая улыбка. — Целенаправленный отбор, селекция. Ещё по-всякому называли.

— Вам так и говорили?

— Нет, конечно. Просто, понимаешь, мы не люди для них, а так... мебель говорящая, скотина двуногая. Они и говорили при нас между собой. А мы слушали и запоминали. Ну и понимали, конечно, чем какое слово для нас обернётся.

Эркин говорил, подчёркнуто глядя только на Большое Крыло, а Красного Облака для него как будто и не существовало.

— Потом давали рабские штаны, дикарей же надо цивилизовать, и отправляли в камеры.

— Не кормили?

— Редко. Но иногда давали хлеба по куску на рыло, а пить... вода в душевой и в уборной из унитаза. Но вот если надзиратель взял себе на ночь позабавиться, то да, там можно было и перехватить: допить за ним, доесть. Но это редкость. Не все надзиратели этим баловались, и не каждого отбирали. А индейцев для этого вообще не трогали. Но только взрослых. Мальчишек, которые только из резервации, а они во взрослых камерах сидели, тех да, поголовно. Но это не для развлечения, а для покорности.

Голос Эркина по-прежнему ровен и спокоен, но кожа на сцепленных пальцах посветлела от натяжения.

— Но... — голос Красного Облака дрожал от сдерживаемых слёз, — но нам никто об этом не говорил.

Эркин повернул голову и долго смотрел ей в глаза, пока она не отвернулась. Потом перевёл взгляд на Большое Крыло.

— А какой мужчина будет рассказывать, как его заставляли стоять голым, щупали и лапали, как его мальчишкой, а может, и потом насиловали?

— Щупали и лапали? — заставил себя переспросить Большое Крыло.

— Да, надзиратели по своему выбору, а врачи на сортировке перед торгами всех обязательно. Были врачи, которые просто щупали, мускулы там, ещё что, а были, которые специально щипали, больно давили. Но тоже для проверки покорности. И это всё ничего. Это не самое страшное. И боль не такая, чтобы уж очень, — Эркин усмехнулся. — Перед торгами товар портить незачем. С этим ясно? — и повернулся опять к Красному Облаку, отвечая на непрозвучавший вопрос. — Да, с женщинами, девочками всё так же. Только насиловали всех.

— Замолчи! — не выдержала она.

— Я тебя не звал, — жёстко ответил Эркин. — Ты сама пришла. Теперь знаешь. И что с этим знанием делать, сама решай.

Она попыталась встать, но Большое Крыло рывком за руку посадил её обратно.

— Сиди! Сама напросилась, — и Эркину: — Дальше.

Эркин кивнул.

— Дальше, торги. Опять зал. Да, перед торгами давали помыться. Ну, по залу такие как ступеньки, что ли. Стояли в штанах, женщины отдельно, в рубашках на бретельках, коротких, до середины бедра, и грудь наружу. Совсем маленькие дети, пятилетки нагишом. И да, — он усмехнулся, — по сортам. Мужчины от малявок до мужиков, женщины, тоже от малявок и до баб. Индейцы обычно отдельно, но иногда вперемешку. Стойка рабская. Джентльмены и леди, — в его голосе на мгновение прорвалась клокочущая ненависть, — ходят, смотрят, щупают. Могут приказать спустить штаны или задрать рубашку. Надзиратели ходят за спиной, следят, чтобы стояли правильно.

Эркин остановился, переводя дыхание, потёр ладонью себе горло и опять сцепил пальцы в замок.

— Ну, это всё почти одинаково, что рабам, что отработочным, а вот когда купили и привезли на место... Раба просто бьют по лицу и дают поцеловать ударившую руку в ладонь. И всё. Ну, редко, но случалось, что дадут там хлеба кусок, воды глотнуть. Дескать всё, покорен, удар принял, поблагодарил. А вот отработочных сразу пороли, в кровь. И били почти до отключки. Так и говорили, что индейцы дикие, слов не понимают, рабы домашняя скотина, почти ручная, а это дикари, их ломать надо. Это так и называлось ломкой. Меня в двадцать лет в имение купили, надзиратель спьяну не посмотрел, что я раб. Ну, индеец и индеец. И на ломку отправили. Я болел потом долго. Надзирателю хозяйка штраф влепила за неправильную покупку, так он, пока штраф отрабатывал, в каждую получку меня отыскивал и лупцевал. За свой штраф.

Большое Крыло молча смотрел на чистую страницу своего блокнота. Он так ничего и не записал из сказанного Эркином. Красное Облако тихо плакала. Эркин упрямо тряхнул головой.

— Хотели услышать, так слушайте. Это всё так, пустяк не пустяк, но... ладно. А вот главная подлость с отработочными в другом. Из резервации забирали на три года. Вот привезли к хозяину, напороли и заставили работать. Пошёл счёт. И тут его продают другому беляку. Через торги или из рук в руки. И снова ломка, и счёт пошёл заново. А продать могут хоть за час до окончания срока. И так раз за разом. Не выдержал, сбежал. Поймали. Если остался жив после наказания за побег, то ставят клеймо на спину, и срок уже десять лет. И опять ломка сначала. И перепродать могут опять же в любой день и час. Второй побег. Поймали, наказали. Если выжил, второе клеймо и номер на руку. И он уже полностью раб. Третий побег это уже смертная казнь. Говорят, для этого таких специально привозили в резервацию и казнили у всех на глазах. Для вразумления.

— Хватит, — тихо сказал Большое Крыло.

Эркин усмехнулся.

— Понял теперь, почему они, ну, отработочные, такие? Это ещё не всё. А работали отработочные кто как, но, в основном, плохо, и с нами, рабами, во вражде, и в работе старались свой груз на нас перекидывать. Дескать вы — рабы, вы и работайте, а мы свободные. Ну и получали в ответку. Надзиратели ругались, могли и побить, но не сильно. Они этой вражде, как и ссорам из-за еды не препятствовали. Смешно им было смотреть, как мы друг друга за кусок хлеба уродуем. И после Свободы... промышляли мелким воровством по фермам. В город мы, бывшие рабы, их не пускали. Они напакостят и усвистят в резервацию, а полиция нас утюжит и мордует.

— Ссоры из-за еды? — тихо спросила Красное Облако.

— Ну да, — кивнул Эркин. — Что успел заглотать, то и твоё, что не успел, то уже в чужой глотке. А из неё не вынешь. Стол в рабском бараке длинный, общий. Рабская кухарка расставила миски, навалила каши, мы все у двери стоим слюну глотаем, -Эркин рассказывал теперь весело, не просто улыбаясь, а смеясь. — Надзиратель махнёт рукой, и мы к столу по своим местам. И сразу за миски хватаемся. Какое там руки мыть, на секунду отвернись, и твою миску очистят. Одной рукой миску держишь, другой ложкой орудуешь.

Большое Крыло прикусил губу, сразу вспомнив эти безобразные драки за общим столом в столовой эртильской школы, где временно разместили переселенцев. И как те стояли в спортзале, где их собирали для распределения по стойбищам. Для них это было... да, то же самое.

— Ну, как? — Эркин всё ещё смеясь, оглядел их. — Всё поняли?

Теперь о рабах.

Эркин вдохнул-выдохнул, расцепил пальцы, размял их, помассировал, снова соединил в жёсткий сдвоенный кулак и полностью перешёл на английский.

— Ну, начнём с начала. С рождения. Как и от кого рабы рождаются. Помнишь, я рассказывал тебе, что бывает, когда мужчина цветной, а женщина белая? — и кивнул, не дожидаясь ответа. — Помнишь. А когда наоборот? Он белый, а она цветная. Он хозяин, а она рабыня. Если его собственность, то тут только его хозяйская воля. Когда и как, он решает. А если она чужая? Ну, другой у неё хозяин. То тут джентльмены, — слово прозвучало ругательством, — между собой договариваются. Перекупить, взять в аренду, в гостях полакомиться, вместо долга получить. Опять же не ей решать, а любое трепыхание — это уже неповиновение и наказание за него очень серьёзное.

Красное Облако испуганно смотрела на него, полуоткрыв рот, Большое Крыло угрюмо рассматривал свой чистый блокнот.

— Ну, а ребёнок если? Так тут совсем просто, — и вдруг на шауни, очень правильно, без малейшего акцента: — Чья кобыла, того и жеребёнок, — и опять по-английски. — Правильно?

— Но это... о животных, — неуверенно пискнула Красное Облако. — О скотине.

Эркин насмешливо посмотрел на неё.

— А мы, рабы, и есть скотина. Только двуногая и немного говорящая. Но есть ещё вариант. И он, и она рабы. Это когда хозяева решили разведением двуногой скотины заняться. И вот опять же джентльмены, а бывает и леди, ну, хозяева с хозяйками договорятся и отбирают у себя самцов и самок для случки.

Эркин со злой насмешкой оглядел покрасневшую Красное Облако и еле сдерживающего рвущуюся наружу ругань Большое Крыло.

— Да, именно так они нас и называли. Это когда вежливо, а то и другие названия были, но они не для ваших ушей. Да и я сорвусь, если вслух скажу. Ну вот. Как отбирали и договаривались? Как на торгах. Приезжали в гости, смотрели, щупали. Обычно смотрели самцов, но тоже по-всякому бывало. Потом привозили... рабынь. Для случки отдельные клетушки были. В отдельном бараке, или ещё где. Но сами клетушки везде одинаковые. Нары низкие, и, как положено, кольцо в стене с цепью для приковывания. К кольцу крепится цепь с ошейником. Не длинная, но сесть или лечь на нарах даёт. И вот тут по-разному. Или сначала рабов, отобранных на случку, заводят, приковывают, дают выпить растравки.