... А в это время сам Костюченко, пока его боевые товарищи вели бой, не побежал в тыл как они подумали, а засел метрах в двухстах и внимательно наблюдал за боем. Увидев, что орудие накрыло разрывами, он побежал в тыл. И побежал ни куда-нибудь, а в ближайший особый отдел. Где и заявил, что он весь из себя такой герой подбил больше десятка танков, а его командир струсил и сбежал в тыл, дезертировал...

Тут я уже говорить не мог. Волна возмущения пролетела над ранеными красноармейцами и командирами. В Костюченко полетели костыли, кружки, подушки.

— А ну тихо!!!— рявкнул Архипов. Через некоторое время он сумел привести моих слушателей к порядку.

— Это правда?— спросил он у лежавшего Костюченко, подняться тот даже не пытался.

— Поднимите его!— рявкнул он санитарам. Те подскочили к лежавшему и рывком подняли его. Архипов попытался посмотреть в глаза 'герою', но тот опустив подбородок смотрел в пол. Приподняв его голову ладонью, Архипов сумел поймать его взгляд, похоже этого ему хватило.

— Тварь!— раздался голос майора, от которого даже я вздрогнул.

— Я думаю, этого хватит. И так все понятно. Разберемся,— сказал он всем присутствующим, делая знак чтобы санитары увели Костюченко.

Майор небезосновательно считал, что если я продолжу рассказ, то раненые просто порвут Костюченко, тем более то что я говорил было чистой правдой.

Через две недели, после того как мы достали корпус ЛаГГа из болота, один из поисковиков, который ездил в город привез пачки газет, вот в одной и была статья про этого Костюченко, вернее журналистское расследование. В ней говорилось, что все что сказал ветеран ложь, этот подвиг он присвоил себе оклеветав настоящего героя. Я тогда очень внимательно прочитал статью, корреспондент был профи и выложил все в мельчайших подробностях, благо старший сержант Серебристый выжил тогда. Два года в колонии, добровольцем на фронт, отвоевал в штрафбате и вернулся домой с орденом Красной Звезды на груди и медалью 'За отвагу'.

Когда он увидел тот репортаж, то с ним случился сердечный приступ, от которого и умер, врачи спасти не успели. Но у него осталась семья, жена, которая все знала, дети, внуки, вот они и проспонсировали эту статью. Причем, сам Костюченко с ними или с кем другим общаться не захотел категорически. Закончилось это тем, что он пустил себе пулю в висок из наградного пистолета. Может совесть не выдержала уж не знаю, может еще что, но о предсмертной записке не забыл, там все ПОДТВЕРЖДАЛОСЬ! Об этом и была та статья. И теперь этот урод стоял неподалеку от меня, повесив голову на грудь. Он был сломлен. Столько держать в себе этот страх. Дрожать от ужаса, что его разоблачат, что все узнают, как было на самом деле, постоянно подтачивал его. Именно поэтому он пустил себе пулю в висок, именно поэтому он сейчас стоял и смотрел в пол, он понял, что все кончено.

— Товарищ майор, разрешите узнать, что было дальше?— попросил один из раненых. Остальные его поддержали одобрительным гулом. Похоже, они еще не пришли в себя, иначе бы не отпустили так спокойно Костюченко. Подумав несколько секунд, Архипов обвел взглядом зал, посмотрел на меня продолжавшего потирать руку. Бил я все-таки не так сильно как хотел, силы еще не те. Еще раз оглядевшись, он с легким сомнением произнес:

— Ну, хорошо... Вячеслав, что дальше было?

— Дальше? Да ничего особенного. И Серебристый и Иванов выжили. Бойцу ничего, ни царапины, щит орудия да ящики из-под снарядов защитили его, сержант получил осколочное в руку. Костюченко этого не заметил, думал, что они погибли. Иванов повел сержанта в тыл, на середине пути Серебристый свалился из-за сильной потери крови. Иванов побежал на помощь. В это время на позиции которую уже покинули не только наши бойцы, но и немцы осматривавшие ее, появились особисты с Костюченко, они подтвердили в рапорте что танки действительно горят на дороге и все что сказал Костюченко правда, после чего направились обратно, где и обнаружили сержанта Серебристого, который в этот момент пришел в себя. Он немедленно получил прикладом в челюсть и сапогами по ребрам. Иванов вернувшись сержанта не обнаружил, поискал вокруг, вдруг тот отполз в кусты, после чего направился в тыл. Где случайно повстречался с особистом на мотоцикле, сержантом если не ошибаюсь. Тот стоял на опушке и пытался завести технику. У них это не получилось, и бросив машину они лесами направились в тыл, по пути разговорившись. Оказалось этот сержант был из того самого особого отдела куда прибежал этот 'герой'. Сержант быстро понял в чем дело и объяснил Иванову, решив разобраться с эти делом как только они выйдут к своим. Дальше просто, они наткнулись на немцев, короткий бой. Сержант погиб, а Иванов с тяжелыми ранениями смог отбежать в сторону, где и повстречался с разведчиками капитана Климова. Те отнесли его в свое подразделение, а вечером с ним повстречался я. Через полчаса, когда я возвращался обратно, Иванова на месте не было, его отнесли к братской могиле, что выкопали неподалеку. Вот и вся история. Кстати, товарищ майор. Я не только это вспомнил, но и кое-что другое. Нужно поговорить наедине.

Санитары осторожно сняли меня с моей импровизированной трибуны, ковыляя к выходу, я слышал за спиной все нарастающий гул недовольства. Боюсь как бы этого 'героя' не расчленили, в госпитале были только фронтовики.

— Держите,— протянул я майору медаль, остановившись в коридоре разжав окровавленную ладонь. Я так сжимал руку, что острия звездочки прокололи кожу на ладони, вызвав немалое кровотечение.

— Я думаю, вы разберетесь с эти делом. Ее должен получить тот, кто действительно заслужил.

— А если его расстреляли?— спросил Архипов, принимая звездочку.

— Нет. Иванов сказал, что сержанта загрузили в машину и отправили в тыл. Жив он, должен быть жив.

По пути до палаты, я думал только об одном. Где был я, и где шел бой. Дело в том что дивизион дрался тоже в Белоруссии, только в трехстах километрах от того места, где мы встретились с группой капитана Климова. Только это слабое звено в моем рассказе.

Войдя в палату я доковылял до тумбочки и открыв ее достал памятную газету, ту где стояли десять командиров моей дивизии комдивом во главе, мне еще казалось что я узнал капитана. Меня тогда сбили с мысли, и я не смог его опознать, но после этой встряске с липовым героем я вспомнил капитана, адъютанта нашего комдива.

— Вот,— развернул я газету и ткнул пальцем в фото.

— Узнал? Вспомнил все-таки?— спросил майор.

Он заставал меня пару раз с этой газетой, я не оставлял надежды узнать капитана, поэтому рассказал ему об этом.

— Узнал.

— Рассказывай,— кивнул он.

'А что рассказывать? То, что я узнал этого обер-лейтенанта фон Лискова? Которого в свое время видел в инете? Что мне делать? А? Подскажи майор? Как за уши притянуть эту историю? Я ведь не хочу чтобы он вредил нам. Думаешь я не знаю, кто на нас тогда диверсантов навел? Кроме него больше некому. Вот блин, проблема на проблеме! И надо было мне вспомнить про него именно сейчас?! Хотя... Ее можно неплохо пристроить под эту контузию. Хм. Ладно'

Лавочкина с нами не было, он по просьбе Архипова остался снаружи, нам нужно было поговорить наедине.

— Я его видел с немецким офицером. Они о чем-то весело разговаривали. Только он тогда был одет в форму красноармейца, и имел повязку на левой руке выше локтя. Судя по крови, там была рана.

— Где и когда ты их видел?— нахмурился майор.

— Двадцать второго, еще перед встречей с Васечкиным. Услышал чей-то разговор, направился в ту сторону, а там дорога. На ней 'эмка' стоит, немецкий грузовик. У машин сидело пять бойцов, вокруг два десятка немцев. Еще офицер, вроде подполковник, и этот. Они отдельно стояли, разговаривали, смеялись даже. Я их за пленных принял, поясов то не было. Ну я досматривать не стал, задом отполз и дальше пошел, потом где-то через час с Васечкиным повстречался. Все что помнил, рассказал.

— М-да. Точно все? Ничего не забыл?— с легкой иронией спросил у меня Архипов, рассматривая снимок в газете.

— Вроде все,— ответил я.

Рана на руке у Лискова действительно присутствовала. Он получил ее во время захвата моста на месте прорыва армии Север. Дальнейшие его следы теряются. Известно только несколько операций в сорок втором и сорок третьих годах. Теперь было понятно, где он был, под прикрытием в одной из наших частей.

— Ты пока с Семёном Алексеевичем пообщайся, а я в по делу отлучусь,— сказал майор, и прихватив газету пригласил скучающего за дверью конструктора войти, извинившись, быстро исчез. Почти сразу в дверь скользнула медсестра Маша с перевязочным пакетом, за ней забежала бледная Даша. Пока девушки осматривали ладонь и бинтовали ее, я наблюдал, как конструктор устраивается за столом, и достает из тубуса свернутые в рулон крупные листы бумаги.

Поглядев на Лавочкина, я попросил кудахчущих надо мной девушек удалится, хотя настроения что-либо обсуждать с конструктором у меня отсутствовало напрочь. Девушки понятливо кивнули, и быстро вышли из палаты.

Посмотрев на разложенные на столе листы бумаги, я сказал с легким недоумением:

— Вы принесли схемы истребителя? Зря, я в этом...,— развел я руками.

Лавочкин хмыкнул.

— Я это прекрасно понимаю. Нет со мной только схемы расположения кабины, как устроены рукоятки и приборы управления.

— А вот это уже интересно,— сразу же оживился я. Встав и подхватив прислоненные к спинке кровати костыли, захромал к столу. В течение получаса я с любопытством изучал строение кабины.

— Ручка газа обособленно как я просил? Только газ и все?

— Да, как просили только газ.

— Это хорошо, а то на ЛаГГах частенько ошибаешься, это же надо было додуматься на ручку кроме газа навесить еще и другие органы управления.

— Летчики-испытатели тоже очень довольны,— с таинственным видом сказал Лавочкин.

Сперва до меня не дошли его слова, но через секунду я резко вскинул голову и изумленно спросил:

— Испытатели? Вы хотите сказать...

— Да. Мы сделали ПЯТЬ опытных образцов. Три из них уже облетали.

— И как?

— Есть мелкие недостатки, их исправляют прямо на поле, если нет такой возможности, отвозим в ангар.

— Ну, без детских болезней экспериментальные машины просто не могут быть. На ЛаГГах, вон, до сих пор некоторые не устранены. Что с машинами? Как они? Что летчики говорят?— засыпал я собеседника вопросами.

— Первая машина чуть было не разбилась. Летчик спас ее посадил на пузо. С проблемой быстро разобрались и устранили эту... ум-м-м болезнь на других машинах. Проблемы с двигателем, очень быстро нагревается, температура зашкаливает. Ресурс мотора от этого очень быстро тратиться, пока эту проблему решить мы не смогли.

— Греется? М-м-м. Греется... Что-то я об этом слышал от одного из наших механиков. Они вроде решили эту проблему... Нет, не помню... Но я попытаюсь вспомнить.

— Может, скажите мне фамилию этого механика? Мы с ним свяжемся?

— Да нет, это что-то на поверхности, думаю скоро вспомню... Блин, ну вот на языке вертится... Ладно, потом вернемся к этой теме. Что еще есть за проблемы?

— Проблемы есть, но все это решится в моем конструкторском бюро. Я пришел только из-за того чтобы показать кабину.

— Понятно. Ну давайте виртуально ее создадим. Вот я сижу на этом стуле. Представим что я в кабине. Показывайте, где какой прибор и рукоятка управления.

Через полчаса я сдался.

— Нет, так ничего не получается. Мне нужно знать до миллиметра высота ручки управления, сектора газа и других систем управления. Эти ваши: вроде тут, вроде там, не помогают. Я думаю вот что, давайте я приеду к вам на площадку послезавтра утром? Подойдет это вам?

Лавочкин спросил растерянным голосом:

— А разве вам разрешили покидать госпиталь?

— Да, разрешили. С завтрашнего дня, начинаю работать. Мне даже машину выделили из Кремлевского гаража,— похвастался я.

— Так может завтра?— задумавшись спросил конструктор.

— Не, завтра точно нет. Я в Центр Боевой Подготовки ВВС еду, лекции читать. Меня там давно ждут. Так что я туда на весь день.

— Понятно. Ну, послезавтра так послезавтра.

— Вот и ладушки. Кстати я вспомнил рассказ того механика, ну то, как они боролись с повышенной температурой...

— И как?— перебил меня Лавочкин. Видимо проблема стояла острее чем я думал.

— Они поставили другой радиатор со сто седьмого. Могу ошибиться, но он сказал так.

Лавочкин быстро подошел к листам и перебирать их. После чего несколькими штрихами карандаша что-то быстро накидал.

— Продеться менять фальшборт... Но это только после испытаний... М-да.

— Кстати, я все хотел у вас спросить, что с вооружением нового самолета?— спросил я заметив что Лавочкин стал собирать листы и сворачивать их, для того чтобы убрать в тубус.

— Как вы и просили две пушки и два крупнокалиберных пулемета,— пожал он плечами.

— Те же двадцать миллиметров?

— Именно.

— Эти пушки, фактически крупнокалиберные пулеметы, то есть они не совсем соответствуют нужным требованиям... Хотя я вам это уже говорил.

— Я помню, говорили. Я узнавал на счет авиационной двадцатитрехмиллиметровой пушки, но она еще не готова.

— А снаряды для двадцатки?

— Это вы про то, что у нее слишком большие взрыватели? Из-за чего теряется вес взрывчатки?

— Именно.

— Я договорился чтобы несколько трофейных снарядов от вооружения 'мессера' получили КБ которые этим вопросом занимаются, думаю скоро у нас появятся нужные боеприпасы. Честно говоря дальше я передал все вопросы по этой теме Архипову, что там сейчас творится знает только он.

— Понятно, я спрошу у него, спасибо. А где вы установили пушки?

— Мы расположили пулеметы в крыльях, а пушки на двигателе сверху, синхронизировав их. Были проблемы с установкой, но она уже решена.

— Как моя идея на счет трехпушечной машины?

— Пока, только в виде рисунков.

— Хорошо. Вы подумали над тем, чтобы было можно стрелять раздельно и вместе с пулеметами?

— На опытных образцах мы так и сделали.

— Отлично. Это очень хорошо.

После того как Лавочкин вышел из палаты, я посмотрел на наручные часы, время было уже ближе к полуночи. Мы общались больше трех часов.

С трудом доковыляв до кровати, я плюхнулся на нее, и стал стягивать с себя пижаму. В это время дверь скрипнула и мне стала помогать Даша. Судя по всему, она ждала окончания нашего разговора за дверью и после того как вышел конструктор зашла в палату.

Уложив меня в постель, Даша погасила свет, и вышла из палаты пожелав мне спокойной ночи.

Несмотря на вчерашний день, проснулся я удивительно бодрым и веселым. Правильно мудрые люди говорили: утро вечера мудренее. Все вчерашние проблемы, неприятная встреча, как то поистерлись. Широко зевнув и потянувшись, я посмотрел на часы. Семь утра, скоро завтрак, процедуры и здравствуй свобода. Делая гимнастическую разминку, которой стал заниматься последнюю неделю с разрешения врачей, обдумывал сегодняшний день, что он принесет? Закончив, завел часы и стал тихонько одеваться.