— Дождь, — рассказывает Тайлер. — Вымывал пепел погребального костра год за годом, и год за годом сжигали людей, и дождевая вода, просачиваясь сквозь уголь, становилась раствором щелока, а щелок смешивался с растопленным жиром от жертвоприношений, и тонкие белые потоки жидкого мыла стекали по стенкам алтаря и затем по склону холма к реке.

А ирландцы в окружающей тебя темноте вершат свой маленький акт возмездия: они подходят к краю платформы, становятся у границы непроницаемой тьмы и мочатся.

И эти люди говорят: "Вперед, отливай, пижон-америкашка, мочись густой желтой струей с избытком витаминов". Густой, дорогостоящей и никому не нужной.

— Сейчас лучший момент твоей жизни, — говорит Тайлер. — А ты витаешь неизвестно где.

Ты в Ирландии. О, и ты делаешь это. О, да. Да. И ты чувствуешь запах аммиака и дневной нормы витамина B.

"Так после тысячелетия убийств и дождей", — рассказывал Тайлер, — "Древние обнаружили, что в том месте, где в реку попадало мыло, вещи легче отстирываются".

Я мочусь на камень Бларни.

— Боже, — говорит Тайлер.

Я мочусь в собственные черные брюки с пятнами засохшей крови, которые не переваривает мой босс.

Ты в арендованном доме на Пэйпер-Стрит.

— Это что-нибудь да значит, — говорит Тайлер.

— Это знак, — продолжает Тайлер. Тайлер просто полон полезной информации. "В культурах без мыла", — рассказывает Тайлер, — "Люди использовали свою мочу и мочу своих собак, чтобы отстирать белье и вымыть волосы, потому что в ней содержится мочевина и аммиак".

Запах уксуса, и огонь на руке в конце длинной дороги угасает.

Запах щелока и больничный блевотный запах мочи и уксуса обжигает раздутые ноздри.

— Все те люди были убиты не зря, — обявляет Тайлер.

Тыльная сторона кисти набухает красным и блестящим, точно повторяя форму губ Тайлера, сложенных в поцелуе. Вокруг поцелуя разбросаны пятна маленьких сигаретных ожогов от чьих-то слез.

— Открой глаза, — говорит Тайлер, и слезы блестят на его лице. — Прими поздравления, — говорит Тайлер. — Ты на шаг приблизился к достижению крайней черты.

— Ты должен понять, — говорит Тайлер. — Первое мыло было приготовлено из праха героев.

"Подумай о животных, на которых испытывают продукцию".

"Подумай об обезьянах, запущенных в космос".

— Без их смерти, без их боли, без их жертв, — говорит Тайлер. — Мы остались бы ни с чем.

Глава 10

Останавливаю лифт между этажами, а Тайлер расстегивает ремень. С остановкой кабины перестают дрожать супницы на столовой тележке, а пар грибовидным облаком поднимается к потолку лифта, когда Тайлер снимает крышку с суповой кастрюли. Тайлер начинает разогреваться и говорит:

— Отвернись. Мне никак, когда смотрят.

Это вкусный томатный суп-пюре с силантро и моллюсками. Между вкусом того и другого, никто ничего не учует, что бы мы туда ни добавили.

Говорю "быстрее" и оглядываюсь через плечо на Тайлера, опустившего конец в суп. Смотрится очень смешно: будто высокий слоненок в рубашке и галстуке-бабочке официанта хлебает суп маленьким хоботом.

Тайлер требует:

— Сказал же — отвернись.

В двери лифта есть окошко с лицо размером, через которое можно обозревать коридор банкетного обслуживания. Кабина стоит между этажами, поэтому мир я вижу с высоты тараканьих глаз над зеленым линолеумом; и отсюда, с тараканьего уровня, зеленый коридор тянется до горизонта и обрывается вдали, заканчиваясь приоткрытыми дверями, за которыми титаны c гигантскими женами огромными бочками пьют шампанское и утробно ревут друг на друга, украшенные бриллиантами невообразимых размеров.

"На прошлой неделе", — рассказываю Тайлеру, — "Когда здесь Эмпайр Стейт Лойерс проводили рождественскую вечеринку, я поднапрягся и выдал им все дело в апельсиновый мусс".

На прошлой неделе, рассказывает Тайлер мне, он остановил лифт и спустил газы на полную тележку "бокконе дольче" на чаепитии Юношеской Лиги.

Понятно, Тайлеру ведь известно, что меренга вберет душок.

С тараканьего уровня слышно, как плененный певец с лирой исполняет музыку титанам, поднимающим вилки с кусками порезанной баранины: каждый кусок размером с кабана, и в каждом жующем рту — Стоунхендж из слоновой кости.

Говорю — "Давай уже!"

Тайлер отвечает:

— Не могу.

Если суп остынет — его отошлют обратно.

Наши великаны отсылают на кухню все подряд без малейшего повода. Им просто охота посмотреть, как ты носишься туда-сюда за их деньги. На ужинах такого типа, на всяких вечеринках да банкетах, — чаевые уже включены в счет, что всем известно, поэтому обращаются с тобой, как с грязью. На самом деле мы не отвозим ничего на кухню. Потаскай "помм паризьен" или "аспержес голландез" вокруг да около, потом предложи их кому-то другому, и в конце концов окажется, что все в порядке.

Говорю — "Ниагарский водопад. Река Нил". У нас в школе все считали, что если руку спящего опустить в посудину с теплой водой, он обмочится в постель.

Тайлер говорит:

— О! — голос Тайлера за спиной. — О, да! О, получается! О, да! Да!

Из-за приоткрытых дверей бального зала в конце служебного коридора слышен шелест золотых, черных, красных юбок, высотой, наверное, как золотой вельветовый занавес в Старом Бродвейском театре. Снова и снова мелькают седаны-Кадиллаки из черной кожи со шнурками вместо ветрового стекла. Над машинами шевелится город офисных небоскребов, увенчанных красными поясами.

"Не переборщи", — говорю.

Мы с Тайлером стали настоящими партизанами-террористами сферы обслуживания. Диверсантами праздничных ужинов. Отель обеспечивает подобные мероприятия, и если кто-то хочет есть — он получает еду, вино, фарфор, хрусталь и официантов. Он получает все нужное, и все вносится в общий счет. И, поскольку человек понимает, что его деньги тебе не грозят, ты для него — таракан и не больше.

Тайлер участвовал один раз в проведении такого праздничного ужина. Именно тогда он превратился в официанта-ренегата. На той вечеринке с ужином Тайлер подавал рыбные блюда в эдаком бело-стеклянном доме-облаке, который словно парил над городом на стальных ногах, вкопанных в откос холма. В те минуты обслуживания, когда Тайлер мыл посуду после блюд под соусом, на кухню вошла хозяйка, сжимавшая обрывок бумаги, который трепетал как флаг — настолько тряслись ее руки. Мадам прошипела сквозь стиснутые зубы, что хотела бы знать — не видел ли кто из официантов, как какой-нибудь гость проходил по коридору в спальную часть дома? Особенно женщина. Или, может, хозяин.

На кухне были Тайлер, Альберт, Лен и Джерри, мывшие и укладывавшие посуду, и помощник повара Лесли, поливавший чесночным маслом сердечки из артишоков, приправленные креветками и улитками.

— Нам не положено ходить в ту часть дома, — сказал Тайлер. — Мы входим через гараж. Все, что нам положено видеть — это гараж, кухня и столовая.

Хозяин входит в дверь кухни вслед за хозяйкой и берет клочок бумаги из ее трясущейся руки.

— Все будет в порядке, — говорит он.

— Как я могу выйти к этим людям, — возражает Мадам. — Когда я не знаю — кто это сделал?

Хозяин гладит ее по спине, которая обтянута белым вечерним платьем, прекрасно гармонирующим с обстановкой ее дома, и Мадам выпрямляется, расправляет плечи, внезапно успокоившись.

— Это твои гости, — говорит он. — И этот праздничный вечер очень важен.

Все смотрится действительно смешно: вроде как чревовещатель рукой приводит в движение куклу. Мадам смотрит на мужа, а тот легким толчком направляет ее обратно в столовую. Записка падает на пол, и двухсторонняя кухонная дверь метлой выметает ее к ногам Тайлера.

— Что там написано? — интересуется Альберт.

Лен выходит убрать со стола остатки рыбных блюд.

Лесли возвращает противень с артишоками в духовку и спрашивает:

— Да что там, в конце-то концов?

Тайлер смотрит Лесли в лицо и говорит, даже не нагибаясь за запиской:

— "Я поместил некоторое количество мочи как минимум в одно из ваших изысканных благовоний".

Альберт улыбается:

— Ты помочился ей в парфюмы?

"Нет", — говорит Тайлер. Он просто оставил записку торчать между флаконов. — "У нее этих флаконов под зеркалом в ванной стоит штук сто".

Лесли улыбается:

— Так ты такого не делал, точно?

— Нет, — отвечает Тайлер. — Но она-то этого не знает.

Оставшееся время той ночной вечеринки в стеклянно-белом поднебесье Тайлер убирал из-под носа хозяйки тарелки с остывшими артишоками, потом остывшую телятину с остывшими "помм дюшес", потом остывшее "суфле а ля полонез", не забывая при этом дюжину раз наполнить вином бокал хозяйки. Мадам сидела и наблюдала, как ест каждая гостья, пока, в промежутке между блюдом шербета и подачей абрикосового торта, — место Мадам во главе стола вдруг опустело.

Они мыли посуду после ухода гостей, возвращая охладители и фарфор в фургон отеля, когда на кухню заглянул хозяин и попросил Альберта пройтись и, пожалуйста, помочь перенести кое-что тяжелое.

Лесли сказал: "Возможно, Тайлер перестарался".

Резко и торопливо Тайлер рассказывает, что убивают китов, мол, чтобы изготовить такие вот парфюмы, которые стоят за унцию больше золота. Многие люди даже и не видели живого кита. У Лесли двое детей в квартире через дорогу, а у хозяйки-Мадам, в бутылочках на полке в ванной, — больше баксов, чем мы способны заработать за год.

Альберт возвращается от хозяина и звонит 9-1-1. Зажимает трубку рукой и говорит — "черт, зря Тайлер подбросил записку".

Тайлер отвечает:

— Так сообщи менеджеру по банкетам. Пускай меня уволят. Я не обручен с этой дерьмовой работенкой.

Все дружно уставились в пол.

— Увольнение, — говорит Тайлер. — Это лучшее, что может произойти с любым из нас. Тогда мы бросили бы гулять по воде и всерьез занялись бы собственной судьбой.

Альберт говорит в трубку, что нам нужна скорая, и называет адрес. Ожидая на линии, Альберт рассказывает, что хозяйка теперь в настоящей истерике. Альберту пришлось поднимать ее с пола около двери туалета. Хозяин не смог ее поднять, потому что Мадам орет, мол, это он помочился в ее парфюмы, и это он так пытается довести ее до сумасшествия по сговору с одной из посетительниц сегодняшней вечеринки, и она устала, устала, устала от всех этих людей, которых они зовут друзьями.

Хозяин не смог поднять ее, потому что Мадам грохнулась на пол в белом платье около двери туалета и размахивает полуразбитым флаконом из-под духов. Мадам кричит, что перережет себе глотку, если он попробует дотронуться до нее.

Тайлер произносит:

— Класс.

А от Альберта несет духами. Лесли говорит:

— Альберт, дорогуша, от тебя воняет.

"Нельзя не провоняться, побыв в этой ванной", — отвечает Альберт. — "Все бутылочки парфюм разбиты, и осколки валяются в ванной на полу; и в туалете, в унитазе, тоже гора битых флаконов". "Похоже на лед", — говорит Альберт. — "Типа как на вечеринках в самых шикарных отелях нам приходилось наполнять писсуары колотым льдом". В ванной стоит вонь и пол усыпан серебрящейся крупой нетающего льда; а когда Альберт поднимает Мадам на ноги, ее платье все заляпано желтыми пятнами; Мадам замахивается на хозяина разбитым флаконом, поскальзывается на битом стекле в луже духов и падает, приземлившись на руки.

Она скрючилась посреди туалета, у нее текут слезы и кровь. "Ой", — говорит она, — "Жжется".

— Ой, Уолтер, жжет! Жжется!

Парфюмы, все те убитые киты, жгут ее сквозь порезы на руках.

Хозяин поднимает ее на ноги опять, ставит перед собой, Мадам стоит со сложенными руками, как в молитве, только руки разведены на дюйм в стороны, а кровь стекает с ладоней, по рукам, просачивается сквозь бриллиантовый браслет и капает с локтей.

А хозяин говорит:

— Все будет в порядке, Нина.

— Мои руки, Уолтер, — отзывается Мадам.

— Все будет в порядке.

Мадам говорит:

— Кто мог так обойтись со мной? Кто мог возненавидеть меня настолько?

Хозяин спрашивает Альберта:

— Скорую вызвал?

То была первая миссия Тайлера в роли террориста сферы обслуживания. Партизана-официанта. Низкобюджетного мстителя. Тайлер занимался этим годами, но любил повторять, что все хорошо в разнообразии.

Выслушав рассказ Альберта, Тайлер улыбнулся и сказал:

— Класс.

Вернемся в отель, к моменту, когда лифт остановлен между этажами, а я рассказываю Тайлеру, как чихал на "форель на осиновом пруте" на собрании дерматологов, и три человека сообщили мне, что она пересолена, а один похвалил, что было очень вкусно.

Тайлер стряхивает все до остатка в супницу и говорит, что иссяк.

Легче всего провернуть такое с холодным супом, "викхисуиз", или когда повара приготовят по-настоящему свежий "гаспачо". Такое невозможно сделать с каким-нибудь луковым супом того типа, когда по краям корка расплавленного сыра. Если бы я здесь ел, то заказал бы именно его.

У нас с Тайлером заканчиваются идеи. Все, что мы творим с блюдами, начинает надоедать, — это уже как часть трудовой повинности. Потом я услышал, как один из докторов, адвокатов, или кого-то еще, — рассказывал, что возбудитель гепатита может выжить на нержавеющей стали в течение шести месяцев. Представьте себе, сколько этот жучок может прожить в ромовом креме "шарлотта рюсс".

Или в "лососе тимбаль".

Я спросил доктора, — где бы нам раздобыть немного гепатитовых жучков, — а он был достаточно пьян, чтобы рассмеяться.

"Все уходит на свалку медицинских отходов", — ответил он.

И засмеялся.

"Все подряд".

Свалка медицинских отходов похожа на достижение крайней черты.

Положив одну руку на кнопку пуска лифта, спрашиваю Тайлера, готов ли он. Шрам на тыльной стороне моей кисти припух красным и блестит как пара губ, в точности повторяя поцелуй Тайлера.

Томатный суп, наверное, еще не остыл, потому что согнутая штука, которую Тайлер запихивает в штаны, ошпаренно-красная, как большая креветка.

Глава 11

В Южной Америке, в Зачарованной Земле, мы могли бы переправляться вплавь через реку, и в мочеточник Тайлера заплыли бы маленькие рыбки. У них острые цепкие плавнички, которые выталкивают воду, поэтому рыбки взобрались бы вглубь по Тайлеру, оборудовали бы себе гнездо и приготовились метать икру. Бывает много вещей похуже того, как мы проводим эту субботнюю ночь.