Незримые твари

— Вот почему тебе обязательно нужно совратить все живое, на что ты натыкаешься?

Еще один рекламный щит:

"НУББИ" — ЭТО ЗНАК: ВЫНУЖДЕНАЯ ОСТАНОВКА, ЧТОБЫ ПОПРОБОВАТЬ ВКУСНЫЕ-ПРЕВКУСНЫЕ КУРИНЫЕ КРЫЛЫШКИ".

Еще один рекламный щит:

"МОЛОЧНЫЙ УКУС" — ЖЕВАТЕЛЬНАЯ РЕЗИНКА

СО ВКУСОМ ВСЕЙ НИЗКОКАЛОРИЙНОЙ РОСКОШИ НАСТОЯЩЕГО СЫРА".

Сэт хихикает. Сэт краснеет и накручивает на палец прядь своих волос. Говорит:

— С твоих слов я получаюсь таким сексуально озабоченным.

Боже упаси. В его окружении я чувствую такую кабанью тупость.

— Эх, малыш, — вздыхает Брэнди. — Ведь ты не помнишь и половины всех, с кем был, — она продолжает. — Да я и сама хотела бы забыть такие вещи.

Сэт говорит, обращаясь к моей груди в зеркале заднего обзора:

— Единственная причина, по которой мы спрашиваем других людей, как они провели выходные — это чтобы рассказать им, как выходные провели мы сами.

Думаю, еще пара-другая деньков на повышенной дозе измельченного прогестерона, — и у Сэта выскочит милая пара собственных грудей. Мне хочется также наблюдать побочные эффекты, включая тошноту, рвоту, подъем желчи, мигрень, спазмы желудка и головокружение. Можно было бы попытаться припомнить точные уровни токсичности, но кому оно надо.

Мимо проплывает знак, гласящий: "Сиэтл, 130 миль".

— Итак, давайте же увидим все эти блестящие и дрожащие внутренности, Бубба-Джоан, — командует Брэнди Элекзендер, Бог и мать всех нас. — Расскажите нам гадостную личную историю.

Говорит:

— Вскрой себя полностью. Зашей себя наглухо, — и передает мне на заднее сиденье дощечку для записей с карандашом для ресниц "Темносиние Грезы".

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Перенесемся назад, в последний День Благодарения перед происшествием, когда я иду домой поужинать с предками. Лицо у меня пока что на месте, поэтому я еще не была в такой конфронтации с твердой пищей. Обеденный стол полностью покрывает скатерть, которой я не припоминаю: по-настоящему хорошее синее камчатное полотно с тесьмой по краю. Я не ожидала, что моя мама способна купить такое, поэтому спросила: это кто-то ей подарил?

Мама как раз подтянулась к столу, развязывая синий камчатный фартук, и все блюда дышат паром между нами: ею, мной и папой. Батат под слоем зефира. Большая румяная индейка. Булки под стеганым чехлом, сшитым под курочку. Чтобы достать булочку, нужно поднять крыло. И хрустальная вазочка со сладкими пикулями и сельдереем, приправленными арахисовым маслом.

— Что подарил? — спрашивает мама.

"Новую скатерть. Она очень милая".

Отец вздыхает и погружает нож в индейку.

— Сначала это была не скатерть, — говорит мама. — Нам с твоим отцом пришлось довольно серьезно отступиться от изначальной затеи.

Нож погружается снова и снова, и отец берется расчленять наш ужин.

Мама спрашивает:

— Слышала что-нибудь о покрывале для памятника жертвам СПИДа?

Переключимся на то, насколько я ненавижу моего братца в этот момент.

— Эту ткань я купила, потому что думала, что из нее выйдет хорошая полоса для Шейна, — рассказывает мама. — Но вот возникла у нас трудность с тем, что на ней вышить.

Дайте мне амнезию.

Вспышка!

Дайте мне новых родителей.

Вспышка!

— Твоя мать не хотела никому наступать на мозоль, — рассказывает папа. Он откручивает индюшачью ножку и начинает скоблить мясо на тарелку. — В голубых делах надо быть очень осторожным, потому что все у них чего-нибудь да значит на секретном коде. Ну, то есть нам не хотелось, чтобы люди не то подумали.

Мама наклоняется, чтобы зачерпнуть сладкого картофеля и положить мне в тарелку, со словами:

— Твой отец хотел черную кайму, но черный на фоне синего значил бы, что Шейна возбуждал секс в коже, ну, ты знаешь: рабство и дисциплина, садомазохизм, — рассказывает. — Эти полосы на самом деле как бы помогают ориентироваться оставшимся в живых.

— Чужие люди увидят нас и имя Шейна, — говорит папа. — Не хотелось бы, чтобы они не то подумали.

Все блюда начинают медленный обход по часовой стрелке вокруг стола. Фаршированное. Маслины. Клюквенный соус.

— Я хотела розовые уголки, но розовые уголки и так на всех полосах, — говорит мама. — Это нацистское обозначение гомосексуализма, — поясняет она. — Твой отец предложил черные уголки, но это означало бы, что Шейн был лесбиянкой. Напоминает женские лобковые волосы. Черный треугольник напоминает.

Отец говорит:

— Потом я захотел сделать зеленую кайму, но это, оказывается, значило бы, что Шейн был мужчиной-проституткой.

Мама говорит:

— Мы почти остановились на красной кайме, но это значило бы фистинг. Коричневая — значила бы скэт либо римминг, мы точно не выяснили.

— Желтый, — продолжает отец. — Значит водные забавы.

— Светлые оттенки синего, — говорит мама. — Значат только постоянный оральный секс.

— Однотонный белый цвет, — продолжает отец. — Значит анальный. Еще белый мог означать, что Шейна возбуждали мужчины в нижнем белье, — говорит. — Не помню, в каком именно.

Мать передает мне стеганый чехол с еще теплыми булочками внутри.

Похоже, всем придется сидеть и есть вокруг стола, по которому перед нами расстелен мертвый Шейн.

— В итоге мы просто сдались, — говорит мама. — А из материала я сделала хорошую скатерть.

Между сладким картофелем и фаршированным папа спрашивает, глядя в тарелку:

— Знаешь что-нибудь про римминг?

Знаю, что за едой об этом не говорят.

— А про фистинг? — спрашивает мама.

Говорю — "знаю". Не поминая Мануса и его служебные порножурналы.

Мы все сидим у синего погребального савана, вокруг индейки, более чем когда-либо напоминающей большой запеченный труп животного; в фаршированных блюдах полно по-прежнему узнаваемых органов: сердце, пупок и печенка, в густой от жареного жира и крови подливке. Ваза с цветами по центру стола — как букет на крышке гроба.

— Передай мне, пожалуйста, масло, — просит меня мама. И спрашивает отца:

— Не знаешь, что такое "фельшинг"?

Так, это уже слишком. Шейн мертв, но он больше чем когда-либо в центре внимания. Предкам интересно, почему я никогда не прихожу домой — вот именно поэтому. Все их больные, жуткие беседы на темы секса за ужином в День Благодарения — мне такого не вынести. Все время: Шейн то, да Шейн это. Зря, конечно, но то, что случилось с Шейном, сделала не я. Знаю, все считают, будто я виновата в произошедшем. А правда в том, что Шейн разрушил эту семью. Шейн был плохой и мерзкий, и он умер. Я хорошая и послушная, и меня забыли.

Тишина.

Все это случилось, когда мне было четырнадцать лет. Кто-то по ошибке бросил в ведро полный баллон лака для волос. Мусор сжигал Шейн. Ему было пятнадцать. Он высыпал кухонное ведро в горящую бочку, а там горел мусор из туалетного ведра, и баллон с лаком взорвался. Это был несчастный случай.

Тишина.

А о чем я бы сейчас поговорила с родителями — так это о себе. Рассказала бы, как мы с Эви снимаемся в новом рекламном марафоне. Моя карьера модели брала взлет. Я хотела рассказать им про своего нового парня, Мануса — но нет же. Будь он хороший или плохой, живой или мертвый, Шейн все равно полностью занимает их внимание. А мне всегда остается только злиться.

— Слушайте, — говорю. Слова просто рвутся с языка.

— Я, — говорю. — Я последний ребенок, который у вас, ребята, остался, поэтому вы начали бы, пожалуй, уделять мне хоть немного внимания.

Тишина.

— Фельшинг, — понижаю голос. Уже успокоилась. — Фельшинг — это когда мужик дерет тебя в жопу без резинки. Выпускает заряд, потом лезет ртом тебе в анус и высасывает собственную теплую сперму, плюс всякую смазку и фекалии, которые там могут быть. Вот что такое фельшинг. Туда же может относиться, а может и нет, — продолжаю. — Потом поцеловать тебя и передать сперму с фекальной массой тебе в рот.

Тишина.

Дайте мне контроль. Дайте мне спокойствие. Дайте мне сдержанность.

Вспышка!

Клубни батата как раз такие, как я люблю: сахарно-сладкие, но в хрустящей корочке. Фарш чуть суховат; передаю маме масло.

Отец прочищает глотку.

— Шишечка, — произносит он. — По-моему твоя мама имела в виду слово "флетчинг", — говорит. — Это значит нарезать индейку тоненькими полосочками.

Тишина.

Говорю: "А", — говорю. — "Ну, извините".

Мы едим.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Только не надо думать, что я рассказала родителям о происшествии. То есть, как водится, закатывала какую-то отдаленную истерику в телефонной трубке, ревела про пулю и комнату неотложки. Ни о чем подобном здесь и речи нет. Я сказала родителям в письме, как только смогла писать, что отправляюсь сниматься для каталога в Кэнкан, в Мексику, для марки "Эспре".

Будет шесть месяцев солнца и веселья, я буду упражняться высасывать липовые клинья из длинношеих бутылок мексиканского пива. Парни просто обожают наблюдать, как крошки этим занимаются. Представляете, мол, себе? Парни.

Она любит одежду от "Эспре", отвечает мне в письме мама. Пишет: а что если, раз уж я буду в каталоге "Эспре", может быть, постараюсь пробить ей скидки на рождественский заказ?

Прости, мам. Прости Бог.

Пишет: "Ладно, будь у нас умницей. Любим, целуем".

Обычно гораздо проще жить, не давая миру знать, если что не так. Предки зовут меня Шишечкой. Я была шишкой в мамином животе девять месяцев; они и звали меня Шишечкой с самого рождения. Они живут в двух часах езды от меня, но я никогда их не навещаю. В смысле, нечего им знать обо мне всякую левую мелочь.

В одном из писем мама пишет:

"Насчет твоего брата нам хотя бы известно — жив он или мертв".

Мой мертвый братец, Король Города Пидоров. Признанный всеми лучшим во всем. Бывший королем баскетбола до своего шестнадцатилетия, когда его анализ на ангину дал диагноз "гонорея"; я знаю только одно: ненавижу его.

"Речь не о том, что мы тебя не любим", — пишет мама в другом письме. — "Просто не подаем виду".

Тем не менее, истерика возможна только на публике. Ты и так знаешь, что должна сделать: остаться в живых. А предки лишь запарят тебя реакциями про то, какой ужас произошел. Сначала народ в кабинете неотложки пускает тебя вперед. Потом кричит францисканская монашка. Потом полиция со своей больничной простыней.

Переключимся на то, какой была жизнь, когда ты была ребенком и могла есть только детское питание. Идешь, шатаясь, в сторону кофейного столика. Встаешь на ноги, и приходится все время переваливаться на ногах-сосисках, иначе упадешь. Потом добираешься до кофейного столика и бьешься гладкой детской головешкой об его острый угол.

Ты падаешь, и, блин, ой блин, как это больно. И все равно нет ничего трагичного, пока не подбегут папочка с мамочкой.

"Ах, смелая ты наша бедняжечка".

И только потом ты начинаешь реветь.

Переключимся на Брэнди, Сэта и меня, на пути к верхушке этой самой Космической Иглы в Сиэтле, штат Вашингтон. Наша первая остановка после канадской границы, не считая ту, когда я бегала купить Сэту кофе со сливками плюс сахар и "Климара", — и "Кока-колу", с добавкой "Эстрейса", льда не надо. Уже одиннадцать, а Космическая Игла закрывается в полночь, и Сэт рассказывает, что в мире есть два типа людей.

Сначала принцесса Элекзендер хотела разыскать хороший отель, что-нибудь с обслуживаемой стоянкой и выложенными плиткой ванными. У нас осталось бы время вздремнуть, прежде чем она пошла бы продавать медикаменты.

— Когда ты на игровом шоу, — рассказывает Сэт про свои два типа людей. Сэт уже сдал в сторону с шоссе, и мы едем посреди складов, сворачивая на каждый отблеск, падающий на нас от Космической Иглы.

— Так вот, и ты победил в этом игровом шоу, — продолжает Сэт. — И тебе предложен выбор между пятиместным набором мебели для гостиной от "Бройхилл", с примерной оценочной стоимостью в три тысячи долларов — и между поездкой на десять дней в живописные места старого света Европы.

Большинство людей, как говорит Сэт, выберет набор мебели для гостиной.

— Просто дело в том, что люди хотят чем-то засвидетельствовать свои достижения, — объясняет Сэт. — Как фараоны с их пирамидами. При таком выборе, очень немногие возьмут поездку, даже если у них и так уже есть хороший набор для гостиной.

Никто не припарковал машин на улицах у центра Сиэтла, люди дома, смотрят телевизор, или сами сидят в телевизоре, если вы верите в Бога.

— Хочу показать вам место, где закончилось будущее, — говорит Сэт. — Я хочу, чтобы мы были людьми, выбирающими поездку.

Если верить Сэту, будущее закончилось в 1962-м году на Мировой Ярмарке в Сиэтле. Там было все, что мы могли унаследовать — все люди на луне в этом же сезоне — асбест, наш чудесный друг — атомно-энергетический и твердотопливный мир Космической Эры, где можно взять и подняться наверх, навестить домик семьи Джетсонов в виде летающего блюдца, а потом взять и прокатиться на монорельсе в центр города на демонстрацию кепочек от "Бон Марш".

Все эти надежды, открытия и слава остались здесь в руинах:

Космическая Игла.

Научный Центр с кружевными куполами и висячими шарами-светильниками.

Изгибающийся Монорельс, покрытый начищенным алюминием.

Всем этим должны были обернуться наши жизни.

"Сходите туда. Выбирайте поездку", — сказал Сэт. — "Она разобьет вам сердца, потому что Джетсоны с их роботом-горничной Рози, летающими блюдцами-машинами и кроватями-тостерами, которые выплевывают человека по утрам, — похоже, что эти Джетсоны сдали Космическую Иглу семье Флинстоунов".

— Ну, помните, — поясняет Сэт. — Фрэд и Вильма. С мусорным ведром, которое на самом деле свинья, живущая под раковиной. Вся мебель у них сделана из костей и камня, абажуры из тигровых шкур. Вильма пылесосила пол слоненком и взбивала каменные подушки. Свою дочку они назвали Камешка.

Здесь было наше будущее: прессованная еда и аэрозольные двигатели; "Стирофоум" и "Клаб Мед" на луне, ростбиф, который подают в виде пасты в тюбике.

— "Особый Вкус", — говорит Сэт. — Помните, завтрак с астронавтами? А теперь люди приходят сюда в сандалиях, которые сами сделали из кожи. Называют своих детей Зильпами и Зебулонами по Ветхому Завету. Чечевица — тоже милое дело.

Сэт хлюпает носом и вытирает рукой слезы на глазах. Все дело в "Эстрейсе". У него, должно быть, начинается предменструальное состояние.

— У ребят, которые теперь ходят в Космическую Иглу, — продолжает Сэт. — Дома вымачивается чечевица, а они гуляют по руинам будущего как варвары, которые нашли греческие развалины и рассказывали друг другу, что их построил сам Бог.