Удушье

Поет домашний крапивник, но настоящая ли это птица, или сейчас четыре часа — уже не уверен.

— У меня нынче совсем склероз, — жалуется мама. Трет себе виски большим и указательным пальцем и продолжает. — Боюсь, придется рассказать Виктору правду о нем.

Взгромоздившись на кучу подушек, говорит:

— Пока еще не поздно — думаю, у Виктора есть право узнать, кто он на самом деле.

— Так возьмите и расскажите ему, — советую. Я принес поесть, миску шоколадного пудинга, и пытаюсь протащить хоть ложку ей в рот.

— Могу сходить, позвонить, — говорю. — И Виктор через пару минут будет здесь.

Пудинг светлее оттенком, чем холодная темно-коричневая морщинистая кожа, и резко пахнет.

— Ой, да не могу я, — отзывается она. — Это такая серьезная вина, что я в глаза ему посмотреть не смогу. Даже не знаю, как он отреагирует.

Говорит:

— Может, лучше даже, если Виктор никогда этого не выяснит.

— Так расскажите мне, — советую. — Скиньте все с плеч. — обещаю не пересказывать Виктору, только с ее разрешения.

Она прищуривается в мою сторону, вся старая кожа туго собирается у ее глаз. Морщины у рта вымазаны шоколадным пудингом, и она спрашивает:

— Но откуда я знаю, что тебе можно доверять? Я даже не уверена, кто ты такой.

Отвечаю с улыбкой:

— Конечно мне можно доверять.

И втыкаю ложку ей в рот. Черный пудинг лишь остается на языке. Такое лучше, чем трубка для желудка. Ладно, допустим — дешевле.

Выношу пульт от телевизора за пределы ее досягаемости и говорю:

— Глотай.

Говорю ей:

— Ты должна меня слушать. Ты должна мне верить

Говорю:

— Я он. Я отец Виктора.

А ее белесые глаза выпучиваются на меня, а все остальное лицо, морщины и кожа, словно пытается соскользнуть в воротник ее пижамы. Жуткой желтой рукой она творит крестное знамение, и ее челюсть отвисает на грудь.

— О, ты он, и ты вернулся, — бормочет она. — О, отец благословенный. Отче наш, — говорит. — О, прошу, прости меня.

Глава 11

Вот он я, обращаюсь к Дэнни, снова запирая его в колодки, на этот раз за штамп, оставшийся на его руке после какого-то ночного клуба, — я говорю ему:

— Братан.

Говорю:

— Как это странно.

Дэнни держит обе руки по местам и ждет, пока я закрою их. Он туго заправил рубашку. Помнит, что нужно немного согнуть колени, чтобы снять со спины нагрузку. Не забывает сбегать в уборную перед тем, как его запрут. Наш Дэнни становится профессиональным экспертом по несению наказаний. В старой доброй Колонии Дансборо мазохизм — ценный производственный навык.

Да и почти на любой работе.

Вчера в Сент-Энтони, рассказываю ему, все шло как в том старом фильме, где парень и картина: парень там тусуется по вечеринкам и живет под сотню лет, но никогда не меняется. А портрет его становится уродливей, загаживается всякой фигней, которая бывает от алкоголя, и нос на нем вваливается от вторичного сифилиса и трипака.

Все эти обитатели Сент-Энтони теперь лазят с закрытыми глазами и довольно мычат. Все скалятся и благочествуют.

Кроме меня. Я их дебильный портрет.

— Поздравь меня, братан, — отзывается Дэнни. — Пока я столько торчу в колодках, уже набрал четыре недели воздержания. Это сто пудов на четыре недели больше, чем мне удавалось набрать с тринадцати лет.

Мамина соседка по комнате, рассказываю ему, наша миссис Новак — теперь все кивает и ходит вся довольная, мол, я в итоге покаялся, что украл у нее изобретение зубной пасты.

Еще одна старушка радостно тарахтит и кайфует как попугай с тех пор, как я сознался, что каждую ночь ссу ей в постель.

Да-да, заявляю им всем, это был я. Я сжег ваш дом. Я бомбил ваш поселок. Я сослал вашу сестру. Я задвинул вам говеный синенький драндулет "Нэш Рэмблер" в 1968-м. А потом, ах да, убил вашу собаку.

Так оставьте все позади!

Говорю им: валите все на меня. Пускай я буду изображать большую пассивную жопу в вашей групповухе для снятия вины. Приму заряд у всех.

И теперь, когда каждый спустил заряд мне на лицо, все они улыбаются и мычат. Все ржут в потолок, продолжая толпиться вокруг меня, гладят по руке и говорят, мол, все нормально, мол, они меня прощают. Все, бля, набирают вес. Весь курятник тарахтит обо мне, и эта стройненькая медсестра, когда проходит мимо, произносит:

— Ну, смотрите, какой вы Мистер Популярность.

Дэнни шмыгает носом.

— Нужна тряпка для соплей, братан? — спрашиваю.

А странно то, что маме лучше не становится. Неважно, сколько я изображаю Крысолова-дудочника и увожу прочь упреки этих людей. Неважно, сколько впитываю в себя вины, — мама уже не верит, что я это я, что я Виктор Манчини. Поэтому она не выпустит собственный большой секрет. Поэтому ей потребуется какая-нибудь там трубка для желудка.

— Воздержание — это, конечно, нормально, — продолжает Дэнни. — Но я мечтаю когда-нибудь жить жизнью, построенной на том, чтобы делать хорошее, вместо того, чтобы просто не делать плохого. Врубаешься?

А еще более странно то, рассказываю ему, что, мне кажется, мою новую популярность можно превратить в легкий трах в чулане с той стройной сестричкой, — может, дать ей поршень по щековине. Стоит медсестре вообразить, что ты чуткий заботливый парень, который проявляет терпимость к старым безнадежным людям, — и ты уже на полпути к тому, чтобы ее отодрать.

См. также: Кэрен из Ар-Эн.

См. также: Нанэтт из Эл-Пи-Эн.

См. также: Джолин из Эл-Пи-Эн.

Но, с кем бы я ни был, башка моя полностью забита той, другой девчонкой. Той доктором Пэйж Как-ее-там. Маршалл.

Так что, кого бы я ни драл, мне приходится представлять себе больших гниющих животных: сбитых на шоссе раздутых от газа енотов, которых таранят на большой скорости грузовики на раскаленном от палящего дневного солнца асфальте. Либо такое, либо я тут же кончу, так возбуждает меня засевшая в голове доктор Пэйж Маршалл.

Забавно, что никогда не думаешь о женщинах, которых отымел. И никогда не удается забыть как раз тех, которые своей участи избежали.

— Это как же во мне силен внутренний наркоман, — говорит Дэнни. — Если я боюсь оставаться не взаперти. Моя жизнь должна заключаться в чем-то гораздо большем, чем просто не дрочить.

Другую женщину, говорю я, не важно какую, можно представить, как дрючишь. Ну, там: она с раздвинутыми ногами на водительском сиденье в какой-нибудь машине, и в ее точку Джи, в край уретрального нароста, врезается твой толстенный здоровый поршняра. Или можно вообразить, как ее порют, стоящую раком в горячей ванне. Ну, то есть, в личной жизни.

Но эта самая доктор Пэйж Маршалл кажется словно превыше того, чтобы ее драли.

Над головой кружат какие-то хищные птички. По птичьему времени такое должно значить около двух часов дня. Порыв ветра отбрасывает фалды камзола Дэнни на плечи, а я стаскиваю их обратно.

— Иногда, — говорит Дэнни, шмыгая носом. — Как-то даже охота, чтобы меня били и наказывали. Ладно что Бога больше нет, все равно хочется что-то уважать. Я не хочу быть центром собственной вселенной.

Раз уж Дэнни весь день собрался торчать в колодках, мне придется переколоть все дрова. Самостоятельно перемолоть кукурузу. Засолить свинину. Просвечивать яйца. Нужно забодяжить пойло. Накормить свиней от пуза. Восемнадцатый век никому малиной не покажется. Раз уж мне придется добирать за ним все недостачи, сообщаю сгорбленной спине Дэнни, за это он мог бы как минимум сходить навестить мою маму и прикинуться мной. Чтобы услышать ее исповедь.

Дэнни вздыхает, глядя в землю. С высоты в двести футов один из стервятников роняет ему на спину мерзкий белый потек.

Дэнни сообщает:

— Братан, мне нужна какая-то миссия.

Говорю:

— Вот и сделай одно доброе дело. Помоги старушке.

А Дэнни спрашивает:

— Как там продвигается твой шаг номер четвертый? — говорит. — Братан, у меня тут бок чешется, не поможешь?

И я осторожно, чтобы не влезть в птичье дерьмо, берусь скрести ему бок.

Глава 12

В телефонном справочнике все больше и больше красных чернил. Больше и больше ресторанов вычеркнуто красным фломастером. Все это заведения, где я почти умер. Итальянские. Мексиканские. Китайские заведения. На полном серьезе, с каждым вечером у меня остается все меньше выбора, куда можно сходить поесть, раз уж я решил делать деньги. Раз уж я решил дурить кого-то, заставляя полюбить меня.

Вопрос всегда звучит так: "И чем же вам будет угодно подавиться сегодня вечером?"

Осталась французская кухня. Кухня индейцев майя. Восточно-индийская.

Чтобы представить себе место, где я сейчас живу, старый мамин дом, вообразите реально грязную лавку антикварной мебели. Такую, по которой приходится ходить боком, как люди ходят на картинках в египетских иероглифах, — вот такой здесь завал.

Вся мебель — резного дерева: длинный обеденный стол, стулья, шкафы и сундуки, — все с резными гранями, мебель заляпана по всей поверхности лаком вроде густого сиропа, который почернел и растрескался еще, пожалуй, за миллион лет до рождества Христова. Выпуклые диваны покрыты холстом той самой пуленепробиваемой марки, на которую в жизни не захочется садиться голым.

Каждым вечером после работы нужно первым делом просмотреть именинные открытки. Подбить итог по чекам. Все у меня разложено по акру черной площади обеденного стола: платформа для деятельности. Здесь нынешняя квитанция, которую нужно заполнить. Сегодня тут одна вшивая открытка. Одна поганая открытка пришла по почте, с чеком на пятьдесят баксов. И все равно придется писать благодарственное письмо. И все равно здесь еще целое позорное поколение опущенных писем, которые надо разослать.

Речь не о том, что я неблагодарный, но если все, что вы можете мне урезать — это пятьдесят баксов, то в следующий раз лучше дайте мне сдохнуть. Ладно? Или, еще лучше, постойте в сторонке, а героем пускай становится кто-то с деньгами.

Ясное дело, в благодарственной записке я такого написать не могу, но все же.

Чтобы представить себе старый мамин дом, вообразите, что всю эту дворцовую мебель запихнули в двуспальный коттедж для молодоженов. Эти диваны и картины должны были по идее стать приданым из Старого света. Из Италии. Мама приехала сюда учиться, и не вернулась, после того, как у нее появился я.

Вы бы не сказали по ней, что она итальянка. Никакого запаха чеснока или волосни в подмышках. Она приехала сюда, чтобы поступить на медицинский факультет. На чертов медицинский факультет. В Айове. Честно говоря, иммигрантам приходится куда больше походить на американцев, чем тем, кто здесь родился.

Честно говоря, я более-менее ее грин-карта.

Просматривая телефонный справочник, моя задача подобрать для мероприятия публику классом повыше. Нужно идти туда, где лежат реальные деньги, и тащить их домой. Не стоит давиться насмерть кусками курятины в каком-нибудь занюханном заведении.

Богачи, которые жрут блюда французской кухни, так же мечтают стать героями, как и все остальные.

Я хочу сказать, нужна дискриминация.

Мой вам совет: нужно точно определяться с целевыми рынками.

В телефонном справочнике на пробу остались еще рыбные ресторанчики. Монгольские гриль-бары.

Имя на сегодняшнем чеке принадлежит какой-то женщине, которая спасла мне жизнь на "шведском столе" в прошлом апреле. В буфете из разряда "берите-что-хотите". О чем я думал? Давиться в дешевых ресторанах — это сто пудов ложная экономия. Все проработано, все моменты записаны в толстом журнале, который я веду. Все здесь, начиная от того, кто спас меня, где и когда, и заканчивая тем, сколько они потратили на данный момент. Сегодняшнюю вкладчицу зовут Бренда Манро, как гласит подпись внизу именинной открытки, "с любовью".

"Надеюсь, это немножко поможет", — написала она поперек внизу чека.

Бренда Манро, Бренда Манро... Пытаюсь припомнить лицо, да не выходит. Ничего не помню. Ну, а кто может требовать, чтобы ты помнил каждый предсмертный опыт. Ясное дело, я мог бы вести записи подробнее, хотя бы вносить цвет глаз и волос, но, на минутку: вон, гляньте на меня. Я и так уже погряз в бумагах.

Благодарственное письмо за прошлый месяц было полностью посвящено моим мучениям, чтобы оплатить что-то, уже забыл что.

За квартиру нужно заплатить, говорил я людям, или стоматологу за пломбы. Там была плата за молоко, или за юридическую консультацию. Как разошлю пару сотен копий одного и того же письма — потом уже никогда в жизни видеть его не хочется.

Это доморощенный вариант фондов помощи заморским детям. Тех фондов, где, мол, "за цену чашки кофе вы можете спасти ребенку жизнь. Станьте спонсором". Зацепка в том, что только один раз спасти жизнь просто невозможно. Людям приходится спасать меня снова и снова. Как и на самом деле, после каждого очередного раза лучше им уже не становится.

Как учат на медицинском факультете, каждого можно спасти только определенное количество раз, после чего уже нельзя. Это Питеров принцип медицины.

Те люди, которые присылают деньги, оплачивают свой героизм в рассрочку.

Еще можно давиться марокканской кухней. Можно сицилийской. В любой вечер.

Когда родился я, маму оставили жить в Штатах. Не в этом доме. Она не жила здесь до последнего выхода из тюрьмы, после срока за угон школьного автобуса. За угон транспортного средства плюс похищение ребенка. Я не помню этот дом в своем детстве, как и эту мебель. Все это прислали из Италии ее родители. Мне так кажется. Опять же: с тем же успехом она могла, к примеру, выиграть это все на телешоу, — не могу сказать.

Только один раз я задал вопрос про ее семью, про дедушку с бабушкой, которые остались в Италии.

А она в ответ, точно помню, сказала:

— Они про тебя не знают, поэтому не создавай проблем.

А если они не знают про ее ублюдочного ребенка, то им гарантированно неизвестно и про ее непристойное поведение, и про покушение на убийство, и про создание угрозы по небрежности, и про издевательство над животными. Они гарантированно тоже ненормальные. Вон, гляньте только на их мебель. Они точно ненормальные, и вообще уже умерли.

Листаю телефонный справочник туда-обратно.

Правда заключается в том, что держать маму в Сент-Энтони стоит три штуки баксов. В Сент-Энтони дерут под пятьдесят баксов только за смену подгузника.

Одному Богу известно, сколькими смертями мне придется почти умереть, чтобы оплатить трубку для желудка.

Правда заключается в том, что, хотя толстый журнал насчитывает уже больше трех сотен вписанных имен, я все равно не дотягиваю до трех штук ежемесячно. Плюс каждый вечер официант приносит счет. Плюс там чаевые. Эта чертова надбавка меня убивает.

Как и в любой хорошей финансовой пирамиде, в основание постоянно нужно набирать народ. Как и в схеме Социального страхования, существует большое количество людей, которые коллективно платят за кого-то другого. Доить этих добрых самаритян — всего лишь назначение моей личной сети социальной безопасности.