Заговор Елизаветы против её сестры Марии Тюдор

По случаю тумана в королевском дворце была вдвое усилена охрана. Через каждые пятнадцать минут патрули совершали обход, на стенах гвардейцы стояли через пять шагов друг от друга. Стража проверяла даже тех, кто входил и выходил через внутренние ворота дворца. Большее смятение вызвало желание королевы прогуляться вечером по парку — решено было спрятать за кустами и деревьями, по ходу следования королевы, тайных агентов в цивильной одежде. Они должны были обеспечивать безопасность её величества, не выдавая себя, ибо королева не выносила присутствия посторонних на своих прогулках.

Выйдя из дворца, Мария направилась к развалинам бывшей канцелярии мастера Хэнкса. Здесь она велела своей свите оставить её одну, что не вызвало удивления, так как королева часто это делала. Стараясь, чтобы опавшие листья не шуршали под ногами, Мария встала под кустами орешника; ей показалось, что у развалин канцелярии кто-то глухо кашлянул.

— Сэр Роберт? — негромко позвала Мария. Никто не отозвался.

Сквозь туманную пелену она пыталась разглядеть, есть ли там кто-нибудь. Развалины канцелярии были похожи на тёмную мрачную пещеру, вход в подземное царство. Марии стало жутко; она отвела взгляд от развалин и краем глаза заметила, как в нескольких шагах от неё мелькнула чья-то тень.

— Сэр Роберт?! — с тревогой вскричала Мария. Тень исчезла.

Мария бросилась к аллее, где горели огни и где ждала её свита.

— Ваше величество! — услышала она голос сэра Роберта.

— Бог мой, милорд, я уже думала, что не дождусь вас! — с упрёком сказала Мария, когда сэр Роберт подошёл к ней. — Вы опаздываете.

— Разве? — испуганно спросил он. — Я старался прийти точно ко времени. Стража задержала меня: сейчас везде караулы, везде проверяют... Прошу меня простить, мадам.

— Вы должны понимать, что мне не так-то просто найти хотя бы полчаса для неофициального дружеского разговора: мой день во дворце расписан по минутам.

— Я понимаю, ваше величество. Ещё раз прошу простить меня, — сэр Роберт с виноватым видом поклонился королеве.

— Я прощаю вас. Славу богу, что теперь мы одни. Я хотела спросить вас... — Мария остановилась.

— О чём вам будет угодно, мадам! Я отвечу на любой ваш вопрос, — с готовностью сказал сэр Роберт.

— Вопрос будет необычный, но мне надо знать...

— Да, мадам?

— Мне стало известно, что вы посещаете мою сестру Елизавету? Это правда? — Мария взглянула на него, лицо её дрогнуло.

— Ваше величество! — вскричал сэр Роберт, почувствовав, что всё-таки совершил ошибку. — Я действительно был с визитом у Елизаветы, — с одним визитом, ваше величество! Мне сказали, что это необходимо, что это нужно из вежливости, из приличия, из этикета. Я ведь был знаком с Елизаветой ещё в детстве, поэтому мне нужно было нанести ей визит. Ну, вот и всё!.. — смешался сэр Роберт.

— Вы дружили, когда были детьми?

— По-моему, Елизавета терпеть меня не могла, да и мне она не нравилась.

— А сейчас она вам понравилась?

— Кто?

— Моя сестра Елизавета, — терпеливо пояснила Мария.

— Ну, я не могу сказать... Не знаю, ваше величество, — отвечал сэр Роберт, ощущая спазмы в горле.

— Она некрасива, но мила, не правда ли? — продолжала допытываться Мария. — Говорят, мужчинам нравятся рыженькие, а Елизавета — рыжая.

— Ваше величество, — просипел сэр Роберт.

— И она молода, ваша ровесница. Ровесники легко находят общий язык.

— Ваше величество, я не знаю! — с отчаянием отвечал сэр Роберт.

В развалинах опять кто-то кашлянул, а в кустах снова мелькнула чья-то тень.

— Тише, милорд, — не заметившая всего этого Мария предостерегающе поднесла палец к губам. — Мы тут одни, что очень хорошо — не надо чтобы нас слышали. Ответьте, какой вы нашли Елизавету? Опишите мне её.

— Ну, как вы и сказали, она рыжая, некрасивая... — начал, смущаясь, сэр Роберт.

— Далее.

— Много бриллиантов, много-много бриллиантов.

— Это её слабость. Незаконнорожденная дочь, мать казнена за разврат и государственное преступление — чего же вы хотите? Она постоянно должна доказывать своё превосходство, в том числе и с помощью драгоценностей, — презрительно заметила Мария.

— Её голос то тонок, то груб.

— Грубый, как у возницы. Можно подумать, она закалила его криками: "Эй, поберегись! Эй, дай проехать!".

Сэр Роберт засмеялся.

— Чему вы смеётесь, милорд? — спросила Мария.

— Только что, проезжая в тумане по Лондону, я то и дело слышал такие крики.

— Если бы вас сопровождала моя сестра, путь вам был бы расчищен за милю.

От развалин донёсся звук, похожий на сдавленное мяуканье.

— Житья нет от этих кошек. Я приказываю гнать их из парка, но они всё равно прибегают, — сказала Мария. — Я не люблю кошек, в них есть что-то дикое и тупое: никогда не знаешь, чего от них ждать, ласки или когтей. Птички божие милы и непосредственны, собаки умны и преданны, но кошки просто отвратительны в своей непредсказуемой коварности. Всегда себе на уме и готовы вцепиться в тебя, — их мягкая пушистость всего лишь обман. К тому же, они глупы, даже глупее птиц. Мне кажется, что кошек любят люди, которые не уважают себя, в которых есть какой-то скрытый ущерб. Елизавета любит кошек, у неё есть кошки во дворце?

— Не видел, ваше величество.

— У неё должны быть кошки, было бы странно, если бы у неё их не имелось. Впрочем, кошки являются ещё признаком домашности, а какая домашность может быть у Елизаветы? Девочки, выросшие без матери, не умеют вести дом, — решительно заявила Мария и тут же прибавила: — А я умею — моя мать была настоящей королевой и настоящей женщиной, при ней дворец короля Генриха был подлинным королевским домом. Я тоже могла бы навести здесь, во дворце, порядок, но не хочу. Зачем мне это? Все мои помыслы отданы Богу, мирская суета меня не интересует, — со вздохом произнесла она. — Но продолжайте, — как вам поведение Елизаветы? Я слышала, что живость характера искупает недостатки её воспитания.

— Живость характера? — удивился сэр Роберт. — Я не сказал бы этого. Её высочество приняла меня холодно, задала несколько вопросов, а потом вообще отвернулась от меня. Принцесса надменна и замкнута.

— Значит, она не удостоила вас приятной беседой? — в голосе Марии прозвучала непонятная ирония. — Значит, вы зря съездили к ней?

— Ваше величество, мне сказали, что это необходимо было сделать! — взмолился сэр Роберт. — Если вам не угодно, чтобы я бывал у её высочества, ноги моей там больше не будет, клянусь вам!

— Не думаете ли вы, что меня заботит, бываете ли вы у принцессы Елизаветы или нет? Вы забываетесь, милорд, — у королевы много других, более важных дел, — голос Марии напрягся.

— Ваше величество, — сэр Роберт опустился на колени прямо на мокрые листья. — Прикажете казнить меня, если я чем-нибудь оскорбил вас. Я не хотел, я не желал вас обидеть, — боже мой, я совсем не умею вести себя при дворе! Моё желание — преданно служить вам, но я доставляю одни неприятности. Казните, меня, ваше величество, если я того заслуживаю. Казните меня, ваше величество!

В кустах орешника громко треснула ветка.

— Это большой жирный кот, — сказала Мария, — под ним даже ветки ломаются. Пошёл отсюда, пошёл! Брысь!.. Встаньте, милорд, — обратилась она к сэру Роберту, — я не сержусь на вас. Вы наивны, как ребёнок, но это неплохо. Сохраняйте свою наивность, она мне нравится... Вы видите сны? — спросила она, когда сэр Роберт поднялся.

— Наверное, вижу, — ответил он и испуганно взглянул на королеву: не сказал ли опять невпопад.

— Почему "наверное"? — ласково проговорила Мария. — Вы не знаете точно?

— Когда я ложусь спать, то проваливаюсь, словно в яму; а когда просыпаюсь, не помню, видел ли что-нибудь во сне.

— А я постоянно вижу сны; они бывают настолько яркими и связными, что мне кажется, я живу двумя жизнями — одна эта, а другая та, которая во сне — и вторая насыщеннее первой... Я вам расскажу сон, который я видела вчера. Это очень личное, не для посторонних ушей, но вы — мой друг, и вам я могу довериться. Ведь вы мне — друг?

— Мадам! — горячо вскричал сэр Роберт, приложив руку к сердцу.

— Тише, милорд, не надо кричать, а то нас услышит кто-нибудь... Вот мой сон. Мне снилось, что я еду по большой дороге, проложенной над крышами Лондона. Вверху непроницаемая тьма, внизу туман, как сейчас, ничего не видно, но зато отчётливо слышны все звуки. Там кто-то поёт, кто-то ругается, кто-то стучит молотком, кто-то пилит, а кто-то горячо объясняется в любви. Эти звуки невыносимы, они будто раздаются в замкнутом пространстве, что-то вроде громадного медного таза, которым накрыт и Лондон, и дорога, по которой я еду, и весь мир.

Я погоняю лошадь, но она не повинуется и продолжает еле-еле плестись. Моя голова нестерпимо болит, мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. В довершение всего, сквозь булыжники дороги проступает какая-то жидкость; её становится всё больше, и я чувствую запах крови. Я хочу закричать, но не могу, из горла вырываются лишь слабые стоны, — и тут ещё лошадь поворачивает ко мне морду и жутко скалится; её шея вытягивается, как у дракона, зубы превращаются в клыки, и эта адская тварь начинает грызть мне колени и руки.

Я понимаю, что умираю, что умру через мгновение, — но в этот последний миг моей жизни рядом появляется рыцарь в золотых доспехах. Он подхватывает меня, сажает на своего коня, и мы взлетаем в небо. Тьма рассеивается, в тёмно-синем воздухе загораются звёзды, справа нам светит солнце, а слева — луна.

Ах, как приятно было лететь в небесной синеве! Эфир был так лёгок, он был тёплым и нежным, как кожа ребёнка; он был наполнен запахами лаванды и фиалок. Мой рыцарь читал мне прекраснейшие стихи, их строфы разносились с тонким звоном по небесам, — и где-то пели струны арфы, источая чудесную, радостную и трогательную мелодию.

Внезапно всё кончилось. Я снова еду по дороге, но уже в самом Лондоне через наши отвратительные грязные предместья. Улица за улицей, переулок за переулком я проезжаю их и не могу добраться до своего дворца. Меня сопровождает свита, я слышу пустые разговоры и пошлые шутки. Возле меня едет человек и бормочет любезности, каждое слово которых фальшиво. Моё сердце ноет от тоски; мне ясно, что мне никогда не добраться до моего дворца, — не говоря уже о сияющем небе, которое закрыто для меня навечно... Вот такой сон. Что вы на это скажете?

— Ну, мадам, я, ей-богу, не знаю, что сказать! — потёр переносицу сэр Роберт. — Вам бы лучше обратиться к придворному магу, а я не мастер разгадывать сны.

— Но вы хотели бы стать рыцарем, спасающим меня от адских видений?

— Мадам, только прикажите! — пылко воскликнул сэр Роберт.

— Разве рыцарю надо приказывать спасать свою даму?

— О, нет, конечно, нет! Я не то хотел... Я не об этом... Бог мой, я непроходимый идиот! — с отчаянием заключил сэр Роберт.

— Будем надеяться, что это пройдёт, — улыбнулась Мария. — Но мне пора идти. Мои придворные заждались меня.

— Прощайте, мадам, — поклонился сэр Роберт. — Я благодарен вам за аудиенцию и за беседу.

Мария стояла недвижно.

— Поцелуйте же руку своей королеве, — наконец, сказала она.

— Да, разумеется! Это такое счастье! — сэр Роберт приложился к её руке.

Пальцы Марии затрепетали, по телу прошла дрожь.

— Милорд, — выдохнула королева. Затем, отняв руку и не глядя на него, проговорила: — Прощайте! — и быстро пошла к аллее, где её ждала свита.

— Прощайте, — повторил сэр Роберт.

Он провожал Марию взглядом до тех, пока она не скрылась в тумане, а потом пошёл к воротам парка...

Из кустов орешника и от развалин канцелярии вылезли два тайных агента.

— Ты всё слышал? — спросил один другого.

— Всё.

— И что нам теперь делать?

— Доложить епископу Эдмунду.

— Но не будет ли это разглашением секретов её величества? Как бы нам не поплатиться за то, что мы слышали личный разговор королевы.

— А если не доложим, нас обвинят, чего доброго, в утаивании важных сведений. В конце концов, мы выполняем свою работу — и точка! Доложим его преосвященству — а там пусть сам разбирается! Наше дело сторона...

— Ох, нелегка государственная служба, будь она неладна! — покачал головой первый агент.

* * *

Сэр Стивен был в отличных отношениях с Богом: они не мешали друг другу и каждый занимался своим делом. Сэру Стивену никогда в голову не приходило влезать в планы Всевышнего или пытаться постичь его замыслы — это было, по меньшей мере, невежливо; Бог, со своей стороны, тоже не препятствовал сэру Стивену в его работе, предоставив ему, по-видимому, полную свободу действий. Такие отношения были легки, необременительны и не вызывали конфликтов — в итоге, дела сэра Стивена шли превосходно и он всем сердцем желал, чтобы они были столь же хороши у Бога.

Сэр Стивен не ставил перед собой недостижимых целей, не шёл против течения и поэтому получал всё что хотел. Важным обстоятельством, способствующим жизненным успехам сэра Стивена, было и умение вовремя остановиться, — а это трудно, особенно когда удача следует за удачей, а жизненные блага сыплются, словно из рога изобилия.

К людям сэр Стивен относился ровно и спокойно; в годы правления короля Генриха он прекрасно ладил с сэром Томасом Мором, непримиримым противником реформ, и с сэром Томасом Кромвелем, убеждённым их сторонником, с кардиналом Вулси, не помышлявшим об отделении английской церкви от Рима, и с архиепископом Кранмером, добивавшимся этого отделения. Помимо этого, у сэра Стивена значились в приятелях многие другие видные католики и протестанты, — а также он водился с сарацинами-купцами, евреями-ростовщиками, и, наконец, с одним учёным индусом, вывезенным португальцами с Цейлона и после долгих мытарств попавшим в Англию.

Сэр Стивен был подобен умелому садовнику, который находит надлежащее место каждому растению, имеющемуся в его распоряжении — и плодовым деревьям, и декоративным кустарникам, и экзотическим цветам, и простой траве При умелом использовании всё это может приносить пользу или радовать глаз, — и лишь в крайних случаях, когда растения начинают мешать правильному развитию сада, приходится прибегать к прополке.

Хорошо возделанный сад — сам по себе награда для садовника, а если садовое хозяйство ещё и приносит неплохой доход, то большего и желать нельзя. Государственный сад, возделываемый сэром Стивеном, находился в образцовом состоянии и приносил ему замечательный доход; если бы не сорняки, пробивающиеся время от времени на ухоженной территории и пытающиеся завоевать себе место под солнцем, всё было бы великолепно. Для прополки сорняков, однако, можно было позвать помощника, не гнушающегося грязной работой: таким помощником для сэра Стивена был епископ Эдмунд. Он относился к распространённому в Англии типу людей, которые хотят больше, чем могут, и которых мучает изжога от вида чужих успехов. Епископ был твёрдым приверженцем католичества, но не от того, что отличался благочестием и ревностью к вере, а из-за неспособности найти другое надёжное пристанище в своей жизни. Католичество было его цитаделью и одновременно осадной башней: оно помогало ему отбиваться от врагов, посягающих на его жизненное пространство, и, в свою очередь, нападать на них.