Мария Стюарт, соперница Елизаветы

Моя кузина Елизавета, впрочем, тоже страдает водобоязнью, — это издержки плохого воспитания. Отец не любил её, — он ждал рождения сына, — а после того, как Анна Болейн изменила ему со своим двоюродным братом и была казнена, он и вовсе возненавидел Елизавету.

Она росла вдали от двора, без должного надзора, — некому было приучить её к чистоте. Она не следит даже за своими зубами, из-за чего их осталось мало, да и те — в ужасном состоянии. Мне рассказывали, что однажды епископ Лондона предложил Елизавете удалить на её глазах свой зуб, чтобы доказать, что это вовсе не страшно. Но она предпочла оставить всё, как есть, — а дабы отбить запах изо рта, непрестанно жуёт ароматные конфетки; мне кажется, она и не подозревает, что нужно чистить зубы золой розмарина, положенной в льняной мешочек.

Всякая другая дама с такими зубами, как у Елизаветы, постыдилась бы смеяться, чтобы не показывать их, но ей всё нипочём! Она смеётся во весь рот, — однако при её дворе это никого не смущает. Там царят такие нравы, что неприлично даже говорить об этом. Вот один случай, из самых невинных. Граф Оксфорд, кланяясь Елизавете, вдруг издал некий громкий звук, который исходит обычно из задней части тела и не может быть одобрен в обществе. Говорят, что находившиеся при этом люди хохотали так, что дрожали окна, но громче всех смеялась Елизавета. Однако этим дело не кончилось: когда граф Оксфорд явился к ней после длительной отлучки, Елизавета сказала ему: "О, дорогой Оксфорд! Как долго вас не было; я уже успела забыть ваш...", — я не могу повторить то слово, что было произнесено.

Возможно ли, чтобы нечто подобное произошло у меня в Холируде? Там были изысканные манеры; там не было и тени пошлости!

— Моя мама несколько раз бывала в вашем замке, когда вы жили в нём. Она всегда с восторгом вспоминала о тех праздниках, что проводились вашим величеством в Холируде, — сказала Бесс.

— Это был самый прекрасный уголок в Шотландии! — подхватила Мария. — В Холируде царило светлое веселье, и музы слетали с небес, чтобы присоединиться к нему! Во всей Европе не было такого блестящего и утонченного двора; моя свекровь Екатерина, мать моего первого покойного мужа, сгорала от зависти... Ты слышала о роде Медичи?

— Да, мадам. Вдовствующая королева Франции, о которой вы упомянули, из этого рода.

— И это всё что ты знаешь о нём? — усмехнулась Мария. — Медичи — род торгашей и спекулянтов, одержимых властолюбием и помешанных на утверждении собственного величия. Даже святой папский престол не избежал их притязаний, — но не будем об этом... Лоренцо, отец Екатерины, считал себя покровителем искусств, французы называют таких "эстетами"; его дочь тоже старалась прослыть тонкой натурой, но всякий кто её видел, сразу понимал, что торгашество у неё в крови. Она одевалась роскошно, но вычурно, стремясь удивить людей богатством наряда, а не своим вкусом; будучи маленького роста, Екатерина заказывала туфли с каблуком не меньше четырёх дюймов и вышагивала, как на ходулях. Некрасивая, с длинным носом, она клала на лицо несколько слоёв грима и носила вуаль.

Екатерина долго не могла забеременеть, она обращалась к лекарям и магам, — ничто не помогало. Наконец, великий чародей Нострадамус дал ей дельный совет: она должна была каждое утро пить мочу мула и носить на нижней части живота навоз коровы, перемешанный с порошком оленьих рогов. Применив это средство, Екатерина обрела такую сильную способность к зачатию, что начала рожать детей одного за другим, в том числе родив двойню.

Частые роды состарили её и она сделалась более некрасивой, чем раньше. При французском дворе она была курицей среди павлинов; пока был жив её муж, Генрих Второй, её никто не замечал, а сам он проводил время с прекраснейшей Дианой де Пуатье, о которой я тебе уже говорила. После гибели Генриха — он погиб нелепо: на турнире щепка от копья попала ему в прорезь шлема, прямо в глаз, и пробила мозг, — Екатерина своими цепкими ручками захватила французский двор. Не имея достаточно ума, чтобы править как должно, она использовала известные мужские слабости: для того чтобы подчинить себе влиятельных мужчин, Екатерина обольщала их, — нет, нет, не сама, куда ей! — а с помощью своих фрейлин.

Прости мне боже, но таких бесстыдных девиц мир ещё не видел! Куртизанки Венеции, известные своим крайним развратом и изощрённостью в плотской любви, должны были признать своё поражение перед фрейлинами моей свекрови. Они сопровождали её повсюду; когда она отправлялась для переговоров к кому-нибудь из своих противников, эти девицы ехали вместе с ней, верхом на белых иноходцах. Шляпы фрейлин были украшены великолепными перьями, — взлетая вверх и паря вслед за несущимися всадницами, они словно взывали к миру или войне.

Мой свёкор Генрих любил меня, как родную дочь; ещё не выйдя замуж за его сына, я уже жила на положении королевы. Заботясь о моём образовании, Генрих нанял для меня лучших учителей, — с ними я изучала французский, испанский, итальянский, древнегреческий языки и латынь, произведения античных и современных авторов. Я также научилась петь, играть на лютне и полюбила поэзию. Я уже рассказывала тебе, что мною восхищался Ронсар, из-за меня дрались на дуэлях.

Свекровь внешне относилась ко мне хорошо, всегда была приветлива и любезна, — однако в глубине души она терпеть меня не могла. Помню, как она сказала: "Нашей маленькой шотландской королеве стоит лишь улыбнуться, как все французские головы обращаются к ней". Да, все французские головы обращались ко мне! Если бы не преждевременная смерть моего мужа, кто знает... — вздохнула Мария.

— А во что Екатерина превратила Францию! — продолжала она. — Эта прекрасная страна разорена, погибла, гражданская война скоро уничтожит остатки её населения. Екатерине нужно было всего лишь слушаться советов Гизов, опираться на Католическую Лигу, — и всё было бы замечательно! Французы — добрые католики и весёлые люди; сумрачная ересь Лютера и жестокие проповеди Кальвина одинаковы чужды им. Лишь такие сумасброды, как Генрих Наваррский, могли увлечься во Франции протестантскими бреднями. До чего же надо было довести не склонных к крайностям французов, чтобы они устроили эту страшную резню в ночь святого Варфоломея!

При моём дворе никогда не могло случиться подобного. Человеколюбие и преклонение перед искусством — вот два закона, определявших его жизнь. К нам приезжали с континента лучшие поэты, музыканты, скульпторы, философы и просто изящные кавалеры, отличающиеся превосходным обращением. Разве можно было сравнить мой Холируд с Лувром Екатерины или с Вестминстером Елизаветы? Варварство и грубость делают двор Елизаветы посмешищем для всех цивилизованных стран.

— Принесли раствор для маски? — спросила Мария служанок, вернувшихся в мыльню. — Хорошо. Он должен остыть, поставьте его на столик. Давайте займёмся пока моими волосами; парикмахер придёт позже, — а мог бы совсем не приходить, я трепещу от мысли, что за причёску он мне соорудит! — однако до его прихода нам надо вымыть голову и осветлить волосы по нынешней моде. Приступайте, мои дорогие, берите сначала душистое мыло, а потом настой шафрана, лимона и ромашки.

Вымыв голову, королева встала из ванны, облачилась в длинное покрывало из мягкого левандийского руна и вышла на террасу. Здесь она уселась спиной к солнечным лучам, на лицо ей наложили чудодейственную маску и прикрыли шелковым платком, а волосы вывесили на самое солнце, чтобы они постепенно обретали золотистый оттенок без ущерба для их владелицы.

— Расскажи мне что-нибудь, Бесс, — расслабленно проговорила королева. — Что-нибудь о твоей жизни.

— Моя жизнь вряд ли интересна для вас, — ответила Бесс. — У меня такое ощущение, что она начинается только сейчас.

— У тебя был возлюбленный?

— О, мадам!..

— Ты, что, смутилась? Ты девственница? — королева приподняла платок и взглянула на Бесс. — Впрочем, о чём это я, — в нашей старой Шотландии до сих пор в силе патриархальные обычаи, — Мария приняла прежнюю позу. — Но ведь был кто-то, о ком ты мечтала?

— Ах, мне совестно признаться, ваше величество! — Бесс принялась невольно теребить пояс своего платья.

— Ну же, милая, чего ты боишься, нас никто не слышит!

— Я была влюблена в Малколма Мак-Лауда.

— В кого?!

— Не смейтесь надо мною, мадам! Я знаю, что это глупо, но я была влюблена в него, — Бесс от отчаяния готова была заплакать.

— Бог с тобой, дорогая, я и не собираюсь смеяться, — из-под платка сказала Мария. — Ты, верно, начиталась баллад Томаса Лермонта или Томаса-Рифмача, как его называют в народе?

— Да, мадам, вы правильно догадались.

— Это не сложно. Кто из нас не мечтал о добром, отважном, мужественном и благородном Малколме Мак-Лауде, — каким описал его славный поэт Томас Лермонт? Даже феи влюблялись в Малколма, а одна из них стала его женой и подарила ему волшебное покрывало, — ты помнишь?

— Я знаю наизусть все баллады о Малколме! — трепетно произнесла Бесс.

— Я тоже знала их. Помнится, я очень переживала, когда няня рассказывала мне, как злые и противные Мак-Дональды напали ночью на Мак-Лаудов. "Лишь бы они не убили Малколма, лишь бы он победил их", — думала я. Как видишь, он был героем и моих мечтаний.

— Вы говорите со мною как с ребёнком, мадам, — в голосе Бесс прозвучала обида.

— Что же плохого в ребёнке? — возразила королева. — Дети лучше взрослых, не так ли?

— Да, но...

— Но тебе хочется быть взрослой. Я понимаю; подобно тому, как Адам и Ева райскому блаженству предпочли скорбный земной мир, их внуки стремятся сменить безоблачную пору детства на тревожную взрослую жизнь... Между прочим, в нашем окружении появился молодой человек по имени Кристофер. Опасайся его, Бесс! У него приятная внешность, — но он из Мак-Дональдов, а не из Мак-Лаудов. Смотри, не прими его за Малколма, чтобы после не раскаиваться.

— Я вообще не буду обращать на него внимания! — возмущенно ответила Бесс. — Зачем он мне нужен?

— Ах, милая, если бы мы знали, зачем нам нужен именно тот мужчина, а не другой! — сказала королева.

* * *

Обед в замке начинался вечером и заканчивался к полуночи. На стол всегда выставлялось несколько десятков блюд, но Марии, привыкшей к роскоши Версаля и Холируда, здешняя гастрономия казалось бедной. Однако королева не проявляла недовольство по поводу еды, как не проявляла его по поводу других неудобств замка, — более того, в пост требовала убрать половину кушаний, в том числе всё скоромное. Сэр Эмиас, постов не соблюдавший, но обязанный присутствовать на обедах королевы, приходил от этого в уныние. "Бог дал человеку желудок не для того, чтобы он был пустым", — ворчал старый джентльмен.

Сегодня день был обычный, скоромный, и слуги принесли на стол молочного поросёнка, зажаренного в оливковом масле и политого винным соусом; фазана с ягодами и фисташковыми орехами; седло барашка, с зеленью и пряностями; филе форели, запечённое в сметане с луком; пироги с мясными и фруктовыми начинками, — а также провансальские паштеты, фламандские салаты, итальянские каприччио и арабские сладости.

На буфет поставили разнообразные вина; их подавали каждому из сидевших за столом по требованию, в стаканах из венецианского стекла, и потом эти стаканы мылись прислугой в сосуде с горячей водой — деревянном, чтобы опасность разбить драгоценное стекло была меньше, — и на глазах у обедающих, дабы они могли видеть, что чистота соблюдается в полной мере.

Мария требовала чистоты неуклонно и во всём, а особенно во время еды. Перед обедом проводился целый ритуал мытья рук. Серебряные тазики и кувшины с полотенцами всегда находились на входе в обеденную комнату, и прежде, чем сесть за стол, вся компания направлялась мыть руки.

— Вы не будете возражать, мадам, если мой молодой друг присоединиться к трапезе? — говорил сэр Эмиас, подталкивая вперёд Кристофера.

— Я рада, — ответила королева, изобразив улыбку на лице.

— Мадам, вы слишком добры ко мне! — воскликнул Кристофер, приложив руку к груди и кланяясь.

— Как и вы добры ко мне, милорд, — сказала Мария, отбросила полотенце и пошла к столу.

Сэр Эмиас уселся возле королевы, а Кристофер сел около Бесс.

— Что за чудесная вышивка на скатерти! — произнёс он, чтобы начать разговор. — Золотые львы вытканы с необыкновенным искусством, а цветы будто благоухают. Но лучший среди всех цветов — это вы; вас, ведь, зовут Бесс?

— Бесс — это имя для близких мне людей, — недовольно заметила она, не поднимая глаз.

— Позвольте предложить вам кусочек фазана, Бесс? — спросил Кристофер. — Нет, нет, любезнейший, я сам буду служить леди Бесс, — остановил он лакея, хотевшего было подать требуемое и прибавил, обращаясь к ней:

— Служить вам, — ради одного этого стоило прибыть в замок! Другой награды мне не надо.

— Какой обходительный юноша, — сказала королева сэру Эмиасу.

— О, да! Он далеко пойдёт, — кивнул тот.

— Вы давно имеете честь быть фрейлиной мадам Марии? — спросил Кристофер у девушки.

— Я недавно приехала к её величеству, — отвечала Бесс, упорно не глядя на него.

— Значит, мы оба новички при королевском дворе! — весело рассмеялся он. — Давайте держаться друг за друга, вместе не так страшно.

— Вы чего-то боитесь?

— В данный момент я боюсь, что так и не увижу ваших прекрасных глаз.

— Откуда же вам известно, что они прекрасны, если не видели их?

— Но я вижу вас! В таком совершенном создании не может быть ничего несовершенного.

— Милорд! — позвала королева Кристофера. — Вы столь оживленно беседуете, что нам с сэром Эмиасом тоже хотелось бы послушать, о чём вы говорите.

— Я говорил леди Бесс...

— Бесс? Вы уже так её зовёте?

— Я говорил леди Бесс, какая чудесная вышивка на скатерти.

— Если это похвала, то вы должны обратить её ко мне, — сказала Мария, — ибо это моя работа.

— Да что вы, мадам?! Никогда бы не подумал, что ваши царственные ручки могут так мастерски владеть иголкой! — изумился Кристофер.

— Когда я вышивала эту скатерть, я почему-то вспоминала историю о Пираме и Фисбе. Вы читали Овидия?

— Не думаю. Сэр Кристофер знает латынь не лучше меня, — ответил за него сэр Эмиас.

— К сожалению, это правда, — кивнул Кристофер. — В этом изъян нашего образования. Лишь такие выдающиеся личности, как королева Елизавета, легко изъясняются и пишут на нескольких языках, древних и современных.

— Её величество королева Мария также владеет этим даром, — перебила его Бесс.

— Конечно! Простите мою бестактность, — не говорил ли я вам, что я новичок при дворе! И вы простите меня, мадам, никто не сомневается в вашем выдающемся уме и всем ведомо, какое блестящее образование вы получили, — Кристофер отвесил поклон Марии.

— Благодарю вас, милорд. Разрешите мне продолжить? — сказала она. — Я собираюсь рассказать историю Пирама и Фисбы, — как нам об этом поведал Овидий.

Жили когда-то в Вавилоне двое влюблённых — Пирам и Фисба. Они не могли жить друг без друга, но их родителей разделяла давняя вражда, — так что у бедных Пирама и Фисбы не было надежды на родительское благословение. Более того, прознав про их любовь, родители несчастных под страхом жестокого наказания запретили им встречаться.