Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

В серо-зелёный тын опушки рощи колонна влетела через полминуты. Прутья жёсткого кустарника больно хлестали по бедрам и голеням, сзади хрустко треснула материя, кто-то тут же в сердцах помянул российский вариант эллинской гетеры, маму самого первого грека и процесс полового сношения с нею противоестественным образом. Гетман прыгнул с седла, бросил повод, слегка наподдал Аквилону по крупу ладонью и, заранее дослав патрон в патронник доброго АКМС, занял прекрасную позицию между стволами невесть откуда затесавшейся сюда раздвоенной ольхи.

Тем временем псевдоэллины приближались, однако не особо быстро — то ли вальяжно, то ли даже нехотя. Уверены в неодолимой силе конной своей рати? Идиоты! Дубравка невеликая, в ней оборону казаков особенно не растянуть, в заросли сходу не ворваться, а значит, не найти себе естественных укрытий. В открытом поле сомкнутые армии сражались только в средние века. А может, они вовсе и не думают сражаться? Может, это посольство с мирными взаимовыгодными предложениями?.. Ага, наметилось перестроение!

В полуверсте над кавалькадой вероятного противника прозвучала зычная команда, и 'греки' бестолково, но довольно быстро поменяли строй. Теперь они двигались не вытянутой колонной, а фактически плечо в плечо, фалангой, двумя плотными шеренгами по... по... ровным счётом по 24 всадника. Передовые взяли карабины на изготовку, грянул нестройный залп, пули большей частью щёлкнули по ветвям в кронах деревьев, а некоторые, противно свистнув, вовсе улетели в белый свет. Но шли красиво, будто на параде! Неужто знаменитые стратеги и философы Эллады не объяснили этим недоделанным потомкам, что сомкнутый строй хорош был для спешенных латных воинов, вооруженных длинными копьями, и то лишь против дикарей, размахивавших суковатыми дубинами, а с появлением и совершенствованием огнестрельного оружия стал попросту губителен?! Впрочем, наверное, это последствия приверженности рабовладельческому укладу. Халявный рабский труд приучает свободных граждан к праздному времяпрепровождению, а безделье — первый широченный шаг к слабоумию, ибо как раз труд создал из глупой обезьяны Человека Разумного. Не стоит думать, что процесс этот необратим...

Грохнул повторный залп. С тем же эффектом. Никаким. Может, ворону подстрелили, но не более того... Что ж, господа рабовладельцы, — усмехнулся Александр, чувствуя себя немного Македонским, — первый шаг сделан, шахматный дебют за вами. Типичный ход: Е-два на Е-четыре. У вас, правда, — едва-едва... Но мы, поверьте, не в обиде. Мы сразу перейдем в эндшпиль!

Никаких сомнений в агрессивных намерениях танаитов и в собственном праве на решительный отпор у гетмана не оставалось. Он в последний раз обозрел конную фалангу в бинокль и отдал команду казакам:

— Внимание на опушке! Целики на двести. По моей команде — косоприцельный огонь по противоположным от себя флангам. Хорошо идут, гады, кучно! Боеприпасов не жалеть! Добивать будем из подствольников. Если потребуется...

Всадники приближались, всё так же постреливая на ходу. Вдруг по фаланге снова прозвучала некая команда, и строй начал растягиваться по флангам. Интервалы между всадниками стали увеличиваться, возросла и скорость их движения. Медлить было нельзя. Гетман отбросил за ненадобностью складной бинокль, совместил прорезь на прицельной планке автомата, срез мушки воронёного ствола и грудь чем-то приглянувшегося ему 'эллина'.

— Огонь! — провибрировал у мочки уха крохотный щекофон беспроводной гарнитуры радиостанции, предавая команду в эфир.

Нарастающий топот двух сотен копыт и буханье древнегреческих карабинов были внезапно прерваны грохотом длинных очередей. Густо летевшие трассирующие пули выкосили конный отряд, будто дурную траву, а через несколько мгновений, во время перезарядки и охлаждения автоматов, под одинокий лязг горного пулемета в гущу поверженных тел людей и лошадей понеслись смертоносные дары подствольных гранатометов. Чуть правее позиции гетмана оглушительно ударили одиночные выстрелы. Мать твою, СВДС! Откуда?! Ведь не Марков же! Неужто Док?! Сказал же, бля...!!!

— Док, ты где?

— В Караганде! — донесся из наушника обиженный голос генерального врача. — Мы с Петровичем всё-таки развернули АГС-17. Подтащить вам?

— Спасибо, перетопчемся. Уже перетоптались... Ты 'эсвэдэшку' кому-нибудь давал?

— Да, так тебе Цепованный с ней и расстался!

— Не расстался, значит... А где он сам?

— Сам... Сам ты понял, что спросил? Где ему быть?! Лошади — вот они, родимые, значит, и он... Саныч, бля буду, нету!!!

— То-то и оно, что нету... Он где-то здесь, рядом со мной, из 'винта' нахлобучивает.

— Ну, блин, закончите развлекаться, я ему такого галоперидола вколю, на неделю в букву 'зю' превратится!

— Не возражаю. Кстати, мы практически закончили.

— Тем более... Слышь, Вовчик, готовь задницу к процедурам!..

'Избиение младенцев' завершилось несколько минут спустя. Финита, бля, комедия! Фиаско танаитов было полным. Шагов за двести от лесной опушки в дыму и пыли слабо копошилась груда людских тел и лошадиных крупов. Невеликий табунок галопом несся к Дону, погонщиков же гетман насчитал всего десяток... Неслабо! Это вам не заезжих негоциантов в рабство обращать! 48 — 10 = 38. 100 — 38, и это будет... это получается... добрую треть воинства Валентина Митридата-Евпатора в Тартар отправили! Ай да мы! Вот интересно, был ли среди них вчерашний скоморох? Нет, вряд ли, не по тем делам...

— Обороне общий сбор! — скомандовал гетман. — Проверить оружие и снаряжение, выдвигаться в глубь дубравы, к каравану. Рустам, побудь на стрёме. Раненых и придавленных конями не добивай, кто выжил, тому, значит, судьба улыбнулась...

Сам он, исполненный законной гордости за результат скоротечного боя, не спеша побрёл вдоль мало потревоженной огнем противника опушки. Где этот Цепованный, мать его?! Мало ему перелома!

Опытный снайпер, как и гетман, выбрал классную позицию — за толстым пнём, между стволов раздвоенного молодого дуба. Отдыхал после схватки. Ну-ну, сейчас получишь от Дока благодарность! С занесением. В ягодицу...

— Вовка! — негромко окликнул гетман снайпера.

А в ответ — тишина...

А во лбу — едва приметная сухая ранка...

А на затылке — рваная кровавая дыра...

Шальная пуля. Та, что дура. Откуда она прилетела, мать её?! Там же никто не целился! Ой, ё-о!!!... Один наш и несколько десятков танаитов. Виктория! Да разве от этого легче?.. Володя — первый. Второй, если быть абсолютно точным, но первый свой, с кем столько лет в одном окопе, за одним столом... Последний ли? Сомнительно...

До крови закусив губу, полковник обессилено присел на высохшую суковатую лесину, закурил и вновь, в который раз уже, задумался, насколько прав, — и прав ли вообще, — подвергая высочайшему риску жизни и здоровье верных соратников. Да, все они — добровольцы, даже настояльцы, если уж на то пошло. Однако клич был брошен не 'Спасай Алёнку!', а 'Даёшь волшебный эликсир!'. Да, уточни гетман сейчас задачу, и все они пойдут вперед ещё охотнее, когда безликая, как светлое коммунистическое Завтра, цель вдруг оживёт в прекрасной телом и душой страдалице... Да, цель при этом оживёт! А как Алёнка? Как она отреагирует? Тем более — сейчас, когда Петро Степаныч и Цепованный... Всё, хватит, время дорого!

— Павел Никоненко, Грек, дядя Коля, дамы — остаться с лошадьми и грузами! Остальные — ко мне! Вдоль опушки на запад, шагов пятьдесят от точки входа в дубраву.

— Что случилось, Старый? — отозвался Серёга.

— Закономерная случайность. Или случайная закономерность, как угодно... Док, галоперидол не нужен, прихвати носилки и накидку!

Ожидая друзей, удручённый гетман бросал взгляд то на павшего снайпера, то на небеса, и шептал, как молитву, запавшие некогда в душу стихи Марины Цветаевой:

Белая гвардия, путь твой высок:

Чёрному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твоё дело:

Белое тело твоё — в песок...

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает...

Старого мира последний сон:

Молодость — Доблесть — Вандея — Дон!

Ну, вот, — горестно думал он, — ещё один из последних солдат великой некогда империи безгрешным белым лебедем вознёсся к небесам. Уже который за двенадцать лет жуткой эпохи Новатерры! А скольким не сегодня — завтра суждено уйти проторенной Дорогой вслед за ним?!

Лебедей в горней выси гетман так и не увидел. Зато над полем только-только отгремевшей битвы уже вовсю кружило вороньё...

...Довольно скромную по недостатку времени, аршина в полтора всего, могилу оборудовали здесь же, в роще, на залитой солнцем небольшой полянке. Тело героя завернули в погребальный саван из плащей, до этого служивших для него носилками. Умелый плотник Славка Кожелупенко мгновенно выстрогал и сколотил из твердых веток дуба крест. 'Марков Владимир Федорович, 35 лет, москвич, казак. Пал смертью храбрых в честном бою 20 августа 2... года. Вечная память!' — лупой выжег Данилян на пластиковой табличке с траурным обрамлением и яркими алыми звёздами по углам. Такие до поры хранились в каждом рюкзаке десантника...

Алина и Алёнка плакали, Нинка смолила одну папиросу за другой, мужчины молча вглядывались в рану на земле, куда минуту назад погрузили прах покойного. Резким движением кисти угрюмый гетман разломил надвое шейный медальон бойца, одну половинку передал Елизарову — в этой экспедиции генеральный дозорный исполнял обязанности походного писаря, читай, начальника штаба, — другую бросил Маркову на грудь, а вслед за ней и первый ком сухой земли. Грянул прощальный залп. Алёнушка прочла молитву. Капельки спирта, слёзы и цветок подсолнуха пали на свежий бугорок. Покойся с миром!..

Всё! Жизнь продолжается. Седлать коней!

— Проверить груз, оружие и снаряжение, подогнать амуницию, оправиться, перекусить на ходу! Готовность — двадцать минут. Разойдись!

Готовый к маршу Аквилон уже нетерпеливо бил копытом. Притихший до того ньюфаундленд, передохнув, снова принялся хватать его за бабки, за что был удостоен от хозяина куда более сочного пинка, нежели в первый раз. Рыцарственному Павлу Никоненко досталась тяжкая, но приятная доля — экипировать в дорогу Орлика и Басмача. Хозяйки же последних всё стояли и стояли у могилы Маркова. Алёнка рыдала у Алины на плече, а та бросала на супруга взгляды, полные призыва, страха и мольбы. Гетман тут же бросился к любимым женщинам.

— ...Он хороший был! — всхлипывала девушка. — Он очень добрый был и скромный. Он молчал всё время, потому что одиноко ему было!

Гетман обнял их обеих.

— Он пал смертью героя, милая. Он солдат. Мы все солдаты, и такова наша доля...

— Неправильная доля! — истерично вскрикнула она. — Он же не Родину защищал! Он же... он же — из-за меня!

Алина чуть заметно покачала головой. Глаза её, казалось, говорили гетману: 'Вот видишь'...

— Из чего ты это заключила, любовь моя? — как можно более спокойным голосом спросил он девушку.

— Не знаю, па. Просто чувствую...

Она чувствует! Она всё чувствует. Что было. Есть. И, может статься, будет. Не со Вселенной. С нею самой...

С минуту гетман помолчал. Слова были сейчас излишни и бесплодны. Но время шло.

— По коням! — крикнул он. — Ордер прежний, шаг походный. Авангард, пошёл! — и прошептал, глядя на холмик над могилой. — Прощай, брат Вовка! Ты более чем честно выполнил свой долг. Скоро увидимся. Увидимся, ибо мы рано или поздно все Там будем...

Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем, —

Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом.

Убиенных щадят, отпевают и балуют раем, —

Не скажу про живых, а покойников мы бережём...

(В.С.Высоцкий)

20-21 августа. ...И гений, парадоксов как бы друг

Учёные Гарвардского университета выяснили, что лабораторные крысы размножаются гораздо быстрее, если им не мешают учёные Гарвардского университета...

Солнце, с каждой минутой набирая обороты, покатилось к горизонту, и диск его в преддверии заката всё гуще отливал багрянцем, как будто вдосталь напитался кровью, пролитой за этот день.

'Ну, сука, как же так?!' — остервенело грыз себя полковник.

Под вечер настроение испортилось совсем уж запредельно. Друзья-соратники молча глотали пыль. Сам он, покачиваясь в такт неторопливому движению коня, бесцельно теребил в руках шершавый повод и бормотал под нос безрадостные песни прошлых лет:

Под рукой теплый руль, а педали и ствол под ногами,

И под боком страна, мне плюющая пулей в лицо.

Затопить бы её, эту землю сухую, слезами

Тех, кто здесь потерял своих братьев, мужей и отцов!..

Среди степи, давным-давно не тронутой крестьянским плугом, то тут, то там темнели пятна молодых лесов, и с каждого ствола, казалось гетману, рекой сочится человеческая кровь...

А впрочем, буйная растительность — это сейчас не так и плохо. Выходить в чисто поле могут позволять себе либо миллионные армии, либо придурки, подобные разбитым танаитам, будь они неладны, одинокому же лазутчику вполне по сердцу тьма и заросли. Только под их маскирующим покровом он способен выжить и выполнить свое предназначение, какой бы голливудской Рембой ни был. Да и то далеко не всегда...

Когда в оазисы Джелалабада,

Свалившись на крыло, 'тюльпан' наш падал,

Мы проклинали все свою работу:

Опять пацан подвёл потерей роту...

Гетман чуть придержал Аквилона, повёл круп в круп с конем Алёнки. Девушка молчала, задумчиво пощипывая гриву Орлика.

— Грустишь, подруга дней моих суровых?

— А чему радоваться? — вопросом на вопрос ответила она, не поднимая вспухших век.

— Да мало ли... Роздых скоро, ужинать будем.

— Разве что... И готовить нам с мамой Линой теперь уже меньше...

Слёзы из глаз её ручьями побежали на луку седла.

Тьфу, мать-перемать! Гетман пришпорил коня, направил на пересечку горько плакавшей наезднице, прыгнул наземь, вырвал из её рук поводья.

— Ну-ка слезай, радость моя!

С этими словами он буквально вытащил девчонку из седла. Крепко держа за плечи, повернул к себе лицом.

— Слабенько как-то плачешь, не по-взрослому.

— Па..!

— Плачь! Двадцать секунд ещё, время пошло... Плачь, я сказал! — даже слегка встряхнул её.

— Я... па... — промямлила она, глядя на гетмана во все глаза. Огромные небесно-васильковые глаза. Быстро подсохшие глаза. — Я уже как бы... больше не хочу...

— Вот и отлично! Даже перекрыла норматив, — смягчился воспитатель. — Не обижайся, девочка. Я прекрасно понимаю твое состояние. Не считай, пожалуйста, меня бездушным зверем.

— Па, я...

— Помолчи! — резко бросил он, но тут же притянул Алёнку к себе, прижал к груди. — Помолчи, моя прелесть, послушай меня. У меня тоже есть сердце, и оно обливается кровью ничуть не меньше твоего, да и любого из наших сердец. Но нам нельзя впадать в депрессию. Мы — в боевом походе по неизведанным местам, где за каждым кустом может таиться смертельная угроза. Нам жизненно необходимо быть собранными, бодрыми, ежесекундно готовыми к действию. Вовчик погиб ради того, чтобы жили мы. Если повяжем свои души путами отчаяния и скорби, запросто можем проглядеть опасность и погибнем не за грош, а значит, геройская смерть его потеряет всякий смысл. Мы никогда не забудем его, но — всему своё время, в том числе и скорби... Успокойся, малыш, встряхнись, соберись!