— Да, конечно, — он потеребил в руках тоненькую розу в прозрачном целлофане. — Спасибо, что сказала. Я... волновался. Бабушка ее на ушах стоит. Пойду сейчас, успокою. Кстати, мама твоя только что вышла, в больницу ее вызвали.

— Правда?! — радостно взвизгнула Таня и схватила Алексея за руку. — Пошли скорее, пока ее черт обратно не принес! Извини, Женька, у нас времени мало...

Женя остался один и снова уселся на скамейку, рассматривая цветок так, как будто видел его впервые в жизни. Гладкая дорога, ведущая от станции к пятиэтажкам, была пуста, по асфальту носились тени. Прошла, тонко пропев в прозрачном воздухе, очередная электричка из Москвы, через минуту потянулись в поселок усталые пассажиры, но угловатой, как у подростка, Алькиной фигурки среди них не было. Женя узнал бы ее из тысячи подобных даже на километровом расстоянии, в дождь, туман или снег, ночью, при свете одних лишь ледяных звезд. Он ощутил бы ее присутствие, если бы вдруг перестал видеть, просто почувствовал бы, как собака чувствует хозяина на огромном стадионе, в многоликой толпе. Он, наверное, прочел бы ее мысли, услышал самый тихий шепот в грохоте поезда, откликнулся на любой, пусть самый слабый, зов. Но против силы, которая вдруг схватила любимое существо и унесла в свое темное царство, он ничего сделать не мог и понимал, что — не может, никак, потому что сила эта способна перебороть все на свете, даже его любовь.

— Сашка, — сказал он, — приходи. Приходи, пожалуйста.

Через семь минут показалась следующая электричка, еще через двадцать — следующая. И вдруг маленький человечек в зеленой одежде вынырнул откуда-то из сонной тишины зарослей и зашагал прямо к подъезду, обнимая, как младенца, белый полиэтиленовый пакет с оторванной ручкой. У человечка было совсем незнакомое лицо, и первые несколько секунд Женя тупо глядел на него, не понимая, кто это. Потом понял и неловко, стесняясь наполовину увядшего цветка, встал.

Аля шла ему навстречу, но на самом деле была так далеко, что вернуть ее в мирный двор старого пятиэтажного дома не мог никто на свете. Тем более не мог этого парень, лицо которого она вспомнила лишь в тот момент, когда увидела. Она улыбалась, как улыбается человек, в последний миг избежавший смерти на электрическом стуле — тихой, блаженной, бессмысленной улыбкой маленького ребенка, еще не умеющего говорить.

— Саша, где ты была?!.. Саша, ты слышишь? Ответь мне, где ты была?.. — Женя встряхнул ее за плечи, но идиотически счастливое выражение с ее лица не исчезло. — Сашка, не пугай меня...

— Привет, — совершенно пьяным голосом отозвалась Аля. — Сколько раз тебя просила, не называй меня Сашей! А ты опять...

— Сколько ты выпила? Или ты под кайфом? Что принимала?!..

Аля удивленно нахмурилась:

— Я не пила.

— Я же вижу! Ради Бога, не ври!..

— Женя, я устала, пусти меня домой. Я есть хочу. У меня живот болит от кофе.

— От какого кофе, что ты несешь!

— От растворимого, — Аля неуверенной рукой отстранила будущего мужа и пошла к раскрытой двери подъезда, едва переставляя непослушные ноги.

— Погоди! — Женя подбежал, притянул девушку к себе, приблизил нос к ее губам, принюхался. — М-да, запаха действительно нет.... Или это были какие-то таблетки?

— Отпусти, не держи меня... — она жалобно захныкала, вырываясь у него из рук.

— Хорошо, — Женя отступил. — Но ты выйдешь попозже, когда поешь и отдохнешь?

— Нет, я спать буду.

— Сашка, ты по мне совсем не скучала?

Аля на мгновение протрезвела, задумалась и вдруг опустила глаза:

— Жень... Я не могу сейчас об этом говорить. В голове каша. Давай, как-нибудь в другой раз все обсудим, ладно?

Он хотел спросить: "У тебя что, кто-то есть?", но так и не смог выдавить из себя ни звука, потому что больше всего на свете боялся услышать в ответ — "да".

... А в другой квартире, на пятом этаже того же подъезда, Таня закончила писать записку и положила ее на мамин зеркальный столик. Потом повернулась к своему молчаливому спутнику, скромно стоящему в прихожей:

— Пойдем, если не передумал?..

Записка была короткой:

"Милая мамочка! Временно, всего лишь для того, чтобы прекратить наши с тобой ссоры, я ухожу жить к своему хорошему другу Устинову Алексею, военнослужащему из части. Прошу тебя понять это правильно. Мы с Лешей просто друзья, а не любовники, так что твоей и моей репутации ничего не угрожает. Я сейчас не могу жить с тобой, мне очень тяжело. Не сердись и прости меня. Надеюсь, ты не будешь приходить ко мне на службу и устраивать скандалы. Именно по этой причине не даю Лешин домашний телефон и адрес. До свидания. Целую. Таня".

* * *

— Как тебе — вторую ночь не спать? — бабушка, худенькая, в легкой ночной рубашке и длинном махровом халате, стояла в дверях внучкиной комнаты и щурилась от яркого света лампы, стоящей на стуле у низкой софы. — Половина третьего, а тебе вставать в семь. Что ты читаешь?

Аля молча показала ей обложку книги.

— "Унесенные ветром"... — бабушка усмехнулась. — Очень подходящее чтение для половины третьего ночи. Что у тебя случилось? Ты на себя не похожа. Как-то не так день прошел?

Аля закрыла толстый том и потянулась, разбросав руки по двум белым подушкам:

— Не знаю...

— Милая, — бабушка подошла и села с ней рядом, — я же старая, я за тебя беспокоюсь. Кто-нибудь на службе знает, сколько тебе лет? Друг твой об этом знает?

— Какой друг?..

— Про которого ты рассказывала.

— Это не друг... — Аля покраснела. — То есть, друг, конечно, но... Он старше на двадцать четыре года и называет меня "доча". Но я не говорила, что мне шестнадцать. Это ведь не призывной возраст... — помимо воли у нее вдруг потекли слезы. — Бабушка, он такой хороший, мы кофе пили, он мне кокарду на кепку приделал и обещал на машине покатать... я... я... — слезы хлынули потоком, — ...я не могу без него жить...

— О, Господи...

— Нет, ты только не сердись, все нормально, мы с ним друзья. Я все понимаю, ничего такого не будет, у меня же Женька, свадьба через месяц...

Бабушка сидела на краю кровати, закрыв глаза ладонью. Сказала глухо:

— Он должен знать, что ты несовершеннолетняя. Скажи ему. Тогда точно ничего не будет, если он не сумасшедший.

— Нет.

— Аля, это моя настоятельная просьба. Иначе я сама позвоню и расскажу ему про метрику.

— Нет!..

— Аля, мне не нравится твое к нему отношение.

— Бабушка, ни за что!.. Если ты куда-то позвонишь, я с тобой разговаривать не буду!

Старая женщина отняла руку от лица:

— Он тебе дороже меня?.. Можешь не отвечать, я все понимаю. Мне самой когда-то было шестнадцать лет. Оно у тебя пройдет... рано или поздно... и ты опять вспомнишь бабушку и станешь жаловаться ей на то, что в жизни нет справедливости. А сейчас ты одна против всего этого, совсем одна... вас даже не двое.

— Прости, бабушка! — Аля обняла ее и погладила по спине. — Только не звони. Не выдавай меня. Они могут отменить призыв.

— Кисонька моя, ружье в обратную сторону не стреляет.

— Все равно... проблем не оберешься.

— А если он сломает твою жизнь, как я после этого в глаза тебе посмотрю? — бабушка тяжело вздохнула. — Ладно. Я ведь как лучше хочу.... Давай, спи. В семь часов приду тебя поднимать.

Но ни одна из них так и не заснула до утра. Не спал в своей квартире Женька, пьяный и расстроенный рухнувшими с неба неприятностями. Не спали Таня с Алексеем, одна — от пережитой нервотрепки, второй — от странного душевного волнения, похожего на предчувствие праздника.

Не спал и еще один человек — вдова капитана Плетнева, рыдающая в своей одинокой комнате над запиской дочери.

А майору Голубкину снился странный сон: рука, протянутая сквозь ливень на скользком от раскисшей грязи краю пропасти, над ужасающей кровавой бездной, щелкающей острыми зубами в ожидании скорой добычи. Маленькая ладонь, исчерченное белыми шрамами запястье, светлая кожа без всякого загара — он, кажется, еще ни разу не видел эту руку, такую слабую на фоне ревущей бури. Всматриваясь в дождевую мглу, он силился разглядеть того, кто пришел на помощь за мгновение до смерти, но ничего не видел, кроме молний в облаках, потоков воды с неба и зыбкой, ненадежной кромки обрыва перед глазами. Рука удержала его и не дала упасть в никуда. Кошмар не состоялся.... И все — шесть утра, будильник, запах кофе по квартире, радио, ясный свет сквозь мокрую майскую листву.

Голубкин окончательно очнулся, сел, потер заспанное лицо. Сон тотчас убежал, задернув за собой плотные невидимые шторы. Осталось ощущение чего-то надежного, дружеского, почти материнского — но не более.

Начался новый день.

* * *

Зазвонил телефон. Бабушка торопливо сняла трубку и услышала приятный мужской голос:

— Доброе утро. Извините, я с Александрой могу поговорить?

— Ее нет, она на службу поехала. А кто спрашивает?

— На службу?.. Странно. Девять сорок, а ее еще нет. Проспала, что ли? Я ее начальник.

— А-а... — бабушка опустилась на тумбочку у круглого коридорного зеркала. — Вообще-то да. Всю ночь девочка не спала, задремала только под утро. А я сама что-то прозевала, только в восемь часов ее подняла. Вы простите. Это я виновата.

— Да Бог с ним, — голос зазвучал облегченно. — Я думал, может, что-то случилось. А проспала, так это бывает с непривычки.

— Еще раз простите... — женщина собралась с духом. — Вас Юрий Евгеньевич зовут?

— Ну, вроде того, — голос выдал любезную улыбку.

— Я хотела сказать... — внутри у бабушки неожиданно сработал тормоз, заставивший тело судорожно сжаться, — я хотела попросить... Вы, если можно, поменьше ее ругайте. Она у меня еще безмозглая, молодая. Может каких-нибудь глупостей наделать.

— Да нет, пока все нормально... Она сказала, что у нее нет родителей — это правда?

— Правда. Отец пятнадцать лет как испарился. А мать — то есть, моя дочь — через четыре года после этого вышла замуж и уехала жить в Прибалтику. Ни разу от нее ни строчки не пришло, не говоря уже об алиментах. Но мы справляемся. Сын мой помогает, он пилот на международных линиях...

— Понял. Учту, — голос стал деловитым и вдруг взлетел от радости. — Кстати, я уже наблюдаю вашу внучку в окно — она там сдает стометровку на время. От КПП до штаба как раз сто метров и есть. Извините — прощаюсь. Всего доброго.

...Если бы кто-то стоял с секундомером на травяном газоне у искалеченного Александра Невского, в то утро, возможно, и был бы зафиксирован новый мировой рекорд по бегу на короткие дистанции. Но Алькина скорость осталась покрытой мраком спортивной тайной, потому что проверить ее было абсолютно некому. Все занимались своими делами, лишь два бойца переглянулись у ворот автопарка, и один из них заметил вполголоса: "Летит Голубка над полями и лесами...". Второй переспросил: "Чего?..". "Я говорю, вон Голубка чешет, зря только панику развели..." — "А-а. Только она сейчас больше на воробья ощипанного похожа..." — "Ну так! Возьми да побегай с такой паршивой дыхалкой, совсем сдохнешь по дороге. Не понимаю, когда молодые бабы курят. Жить неохота, что ли?..".

У дверей штаба Алю занесло, и она чуть не грохнулась коленками о решетку для чистки обуви, но в последний момент была поймана за локоть унылым подполковником Старостенко:

— Рядовой Малышева, почему бегаете по территории части?

— Извините, Николай Иванович, больше не буду! — девушка задыхалась и судорожно ловила ртом воздух. По лицу ее катился смешанный с пылью пот, кепка съехала на затылок, коса наполовину расплелась, и часть волосков безжалостно намоталась на пуговицу правого погона.

— Ну и вид у вас, — заметил замполит, машинально распутывая Але волосы. Она поглядела искоса, махнула рукой, закашлялась тяжелым кашлем курильщика.

— Вот-вот, — Старостенко покачал головой. — Дымите, как паровоз, а ведь такая молодая девушка. На службу опаздываете... Нехорошо.

— Ну, простите, пожалуйста... — заканючила Аля, преданно заглядывая в глаза подполковнику. — Я больше никогда не просплю, буду будильник в ведро с мелочью ставить, чтобы звонил громче...

— Небось, первый служебный день вчера отмечали?

— Ну... как бы... да, — даже под страхом смерти Аля не смогла бы признаться, что стало на самом деле причиной бессонной ночи. — Посидели с ребятами немного, вот я и... это...

— Еще и пьете! — замполит оставил в покое ее прическу и сердито шевельнул усами. — Курите, пьете, режим дня не соблюдаете! Скажите мне, Саша, вы хоть рисовать-то умеете?..

— Как?! — Аля испуганно вытаращила на него глаза и вдруг начала истерически смеяться, сгибаясь в три погибели и хлопая себя по коленкам. — Киса... скажите мне... как художник художнику... вы... рисовать... — смех задушил ее слова, словно подушка, — ... Киса... ох...

Старостенко не видел в ситуации ничего смешного, а потому сразу покрылся мертвенной зеленью:

— Я вам анекдот рассказал, Малышева?

Аля стонала.

— Рядовой Малышева, я к кому обращаюсь? Какая еще киса? Что вы несете?! Почему Александр Невский до сих пор не дорисован?.. Хватит здесь веселиться, вы все-таки с офицером разговариваете...

В дверях появился майор Голубкин, очень довольный и улыбающийся, но при виде его сияющего лица Але вдруг сделалось еще хуже — она прислонилась к стене, держась за живот, и начала медленно сползать. Оба офицера среагировали моментально — подхватили ее под руки.

— Мне только обморока тут не хватало... — пробормотал Старостенко, испуганно вглядываясь в расширенные зрачки девушки. — Эй, что с вами, рядовой Малышева? Что я вам такого ужасного сказал?

— Так, все, Коля, оставь человека в покое, — Голубкин слегка отпихнул его руки и прочно зафиксировал Алю в положении "стоя с поддержкой". — Никогда не спрашивай, умеет ли она рисовать. Это запретная тема.

— Да почему?! — неподдельно изумился Старостенко.

— Не знаю. Вчера я спросил что-то подобное, и реакция была точно такая же. Нервный смех, переходящий в экстаз. Наверное, болезненные воспоминания детства, связанные с фильмом "Двенадцать стульев".

— Да ну вас к черту, — замполит передернул плечами. — Не знаю, что у кого там болезненное, но чтобы вон тот проклятый Александр Невский к вечеру был дорисован. Он мне весь этот... интерьер... антураж...

— Пейзаж? — почтительно подсказал майор Голубкин.

— Да! Весь пейзаж портит. Кто ни зайдет в часть, все мелочь под щитом складывают. На протез! Там даже какая-то сволочь баночку для денег поставила! — Старостенко сверкнул глазами. — Все. Вы меня поняли, Малышева? Обуздайте свое подсознание и принимайтесь за работу. Краски и кисточки у деда возьмете.

— Есть, — чуть слышно ответила Аля. Крепкие руки начальника не давали ей потерять равновесие, но сил разговаривать почему-то совсем не осталось.