За седлом, там где у нормального кавалериста полагалось быть чемодану, имело место сложное цилиндрическое устройство, обильно уснащённое трубками; из трубок порой сочился дымок. Впереди, в ольстрах, тоже угадывались некие неопознанные приспособления, наводившие на мысль об оружии. По меньшей мере, один их механических Буцефалов нёс двойное седло. Всадник, правда, наличествовал только в переднем, но лейтенант ни на секунду не сомневался, что в "штатном" варианте чудищу полагался... наблюдатель? Стрелок? Механик? Дивны дела твои, господи, хотя, глядя на эдакие "изобретения", недолго заподозрить, что к их созданию причастен совсем иной библейский персонаж. С противоположным, так сказать. знаком... тот самый, которого не принято поминать в старообрядческих деревнях. Всё больше говорят "серый" да рогатый", или ещё как, но непременно обидняками.

Попадались и обычные лошади — те рысили куда медленнее механических монстров, и с "омнибусом" в скорости уже не состязались. Эссен хотел, было, расспросить своего провожатого об удивительных существа. Но передумал — кто знает, сколько ещё чудес предстоит встретить по дороге?

Путешествие проходило вполне комфортно — безрельсовые вагончики почти не трясло, а в среднем имелся даже буфет, где подвали недурное тёмное пиво. Поразил Эссена фонограф, установленный в одном из вагончиков для развлечения скучающих пассажиров. Непривычного вида громоздкий аппарат был снабжён, не много ни мало, как собственным паровым приводом! Валики с записями — деревянные цилиндры, покрытые воском и изборождённые канавками, — тоже менялись механическим устройством из блестящих латунных шестерёнок и изогнутых рычагов. Крошечный паровой котёл отапливался самой обычной спиртовкой, что лейтенант уловил сразу — по запаху. Время от времени тонкий свист миниатюрного паровика вносил разнообразие в шипящие звуки, вылетавшие из раструба фонографа. Бак с топливом для "спиртового котла" находился тут же, на боку тумбы музыкального агрегата. Как объяснил лейтенанту Охлябьев, в подобные паровички здесь сжигали древесный спирт, подкрашенный для безопасности зелёной краской — чтобы народ не травился, перепутав по нечаянности топливо с самогонкой.

— И что, помогает? — недоверчиво поинтересовался машинный мичман. — Неужто, никто не травится?

— Травится, конечно — отозвался Эссен. — Они, хоть и под другими звёздами живут, а всё же русские люди — а когда это их останавливал непривычный цвет водки? Ещё и не такое пили... У них тут вообще полно мелких механизмов с паровым приводом, чуть не в каждом доме хоть один, да имеется. Иные как раз на древесном спирту и работают. Хотя — куда больше устройств вовсе без паровиков, на сжатом воздухе. Работают эти машинки от небольших медных баллонов с краниками и манометрами. Так, наверное, безопаснее — и пожара от них не будет, и домашняя прислуга не потравится ненароком. Освещение газовое, как и в наших палестинах, а вот электричества я почти нигде не встречал.

— Может, оно им здесь вовсе незнакомо? — предположил мичман.

— Навряд ли. — покачал головой пилот. — На пограничной заставе я видел прожектор, работающий от батареи лейденских банок — так мне, во всяком случае, объяснили. Но почему-то электрические машины здесь большого распространения не получили.

Немного поспорили — что бы мог означать столь странный выверт технического прогресса? А Эссен ещё и подогрел интерес сослуживцев выложив на стол горсть непонятных устройств. Карманный хронометр с газовой подсветкой; механический самообновляющийся календарь. Больше всего удивила офицеров стеклянная сфера с приспособленными к ней медными трубками и цилиндриками, оказавшаяся на поверку химическим самоваром — её содержимое нагревалось само собой, после нажатия большой рубчатой кнопки.

— Так вот, город этот называется "Туманная гавань" или "Мисти-Харбор", на аглицкий манер. — продолжал лейтенант. — Лет пятьдесят назад его основали местные — "просвещённые мореплаватели", а ещё спустя четверть века он достался нашим соотечественникам. С тех пор у города два названия: официальное "Туманная гавань", но и прежнее, аглицкое, не вполне забыто.

— И здесь британцы. — поморщился Жора Корнилович. В отряде он числился записным англофобом; впрочем, в русском флоте, пережившем Цусиму, таковых хватало. Отношение к "Владычице морей" у русских моряков испокон веку было двойственным — с одной стороны их уже боле полувека готовили, растили, пестовали для будущей схватки с Флотом Его Величества, но с другой — какой моряк не испытывает внутреннего трепета и преклонения перед самой морской из всех морских наций?

— Да не британцы они, Георгий! — поморщился лейтенант, уставший уже повторять это разъяснение. — Они, разумеется, потомки англичан — как и большинство обитателей Новой Англии. Хотя там всего понамешано — шотландцы, ирландцы, куда бех них, даже итальяшки. Но предки этих людей были гражданами Североамериканских Соединённых штатов — причём, ещё до этой их войны за освобождение негров. А если ты поторудишься припомнить историю, то подданных британской короны тогда за океаном любили поменьше нашего.

Офицеры русского отряда приняли поразительное известие неожиданно спокойно. К тому моменту, как перегруженный впечатлениями Эссен вернулся на авиаматку, они успели насмотреться всякого — и проплывающие над головой дирижабли самого невозможного вида; и насекомоподобные аппараты, повисшие в полу-кабельтове от "Завидного", и лишь чудом не обстрелянные из противоаэропланной пушки; и всплывающий из-за горизонта островок, который неожиданно двинулся навстречу отряду со скоростью коммерческого парохода.

При виде эдакой невидали нервы у капитана первого ранга Герингамина, принявшего на себя командование отрядом после необъяснимого исчезновения "Императрицы Марии", "Кагула" и других кораблей, сдали окончательно. Он скомандовал эсминцам атаковать невозможную цель торпедами, а "Александру" с "Николаем" — спускать на воду гидропланы, для нанесения бомбового удара. Видимо, только шок спас русский отряд от необдуманных действий -пока офицеры приходили в себя, пока пытались привести к порядку потрясённые команды, чудо-остров замелил ход и лёг в дрейф в трёх милях от авиаматок. Махины воздушных кораблей, час назад проплывших над русскими кораблями, выстроились над островом в гигантскую карусель; один за другим, дирижабли неспешно разворачивались и снижались. В морской бинокль были видны решётчатые вышки, к которым и швартовались летучие гиганты; возле одной из них, полускрытый прибрежной растительностью, располагался громадный эллинг — и на боку его офицеры авиаматок явственно различили двуглавого императорского орла.

Минную атаку, как и вылет гидропланов, понятное дело, задробили — до выяснения. И то сказать, пытаться парой старых эсминцев и дюжиной летающих лодок пытаться топить плавучую громадину, рядом с которой потерялись бы не то что дредноуты "Гранд флита" и "Гохзеефлоте", но и выдуманный французом Жюлем Верном "Плавучий остров", — очевидная и полнейшая бессмыслица. Подчиняясь приказу, отсемафоренному флажками с мостика гидрокрейсера, "Завидный" заложил циркуляцию в сторону нежданного гостя. И тут же из-за южной оконечности "плавучего острова" навстречу ему выскочил крошечный кораблик — то ли миноноска, то ли малая канонерка. Отчаянно дымя единственной трубой, она кинулась наперерез миноносцу — и сразу по толпе, облепившей мостики русских кораблей, пронёсся вздох облегчения.

На корме судёнышка развивалось белое с голубым косым крестом полотнище. А ещё через несколько минут в линзах биноклей обозначилась фигурка в знакомой кожанке. Фигурка отчаянно размахивала руками, и сигнальщик с "Завидного", стремительно идущего на сближение, отрапортовал: "Так что, вашбродие, пишут — "не открывать огня, свои"!

А ещё через несколько минут на борт "Александра Первого" по верёвочному трапу поднялся лейтенант фон Эссен. Сторожевик "Сом" покачивался у борта авиаматки, и его командир, мичман Золотухин, с изумлением разглядывал невиданные суда, на гафелях которых — точно так же, как и на его кораблике! — ветер трепал Андреевские флаги.

— Значит, они наши потомки? — прапорщик Лобанов-Ростовский выколотил о ладонь трубку, извлёк из кармана складной ножик и принялся ковыряться в мундштуке. — Это же сколько лет они тут бедуют, без России-матушки?

— Ты, князинька, ничего не понял. — лениво отозвался из угла мичман Малышев. — Не потомки они нам, а вроде как кузены — в пятом или шестом колене.

— Вы, мичман, меня не путайте! — с достоинством ответил князь. — Считать-то я не хуже вашего умею, хоть и не сподобился закончить Морской корпус. Наши гостеприимные хозяева прожили здесь две с половиной сотни лет. И, если верить им, то оказались они в этой земле обетованной, аккурат после кончины государя императора Николая Павловича. Вот и выходит, что для местных русских минуло на сто девяносто с лишком годов больше, чем под нашим солнышком. А это — как ни крути, шесть поколений, если не более. Я и считать сбился, сколько это "пра"... правнуки!

— Однако ж прямыми потомками нашими их назвать тоже нельзя! — не сдавался Малышев. — Предки у нас общие, это да. Язык, опять же, вера...

— Да что там язык! — встрял в дискуссию штурман авиаматки, мичман Радко Добрев. — Они, право слово, ничем от нас почти что не отличаются! Присмотреться повнимательнее — такие же моряки, как и мы, под Андреевским флагом плавают. Только кораблики у них, будто из времён моего батюшки. Он, светлая ему память, начинал службу на парусно-паровых посудинах, а закончил на "Минине" — тоже раритет времён "Генерал-адмирала".

Отец мичмана, лейтенант болгарского флота Димитр Добрев в 1904-м году отправился в Кронштадт для обучения в артиллерийских классах. Когда грянула война на Дальнем Востоке, болгарин добился места артиллерийского офицера на крейсере "Дмитрий Донской", прошел со старым броненосным крейсером весь путь Второй Тихоокеанской эскадры, до самой Цусимы. Испытав все прелести японского плена, Димитр Добрев прославился лихой атакой на турецкие боевые корабли во время балканской войны 1912-го года.

Сын его, переселившийся в Россию вслед за отцом, (жена лейтенанта была наполовину русской) пошёл по стопам родителя. Окончил Морской корпус, принял российское подданство, — и страшно переживал, когда его родина выступила в Мировой войне против России на стороне Центральных держав. Что, впрочем, не мешало мичману Добреву честно нести службу на Черноморском флоте. Болгарин сильнее иных прочих ожидал большого десанта на Босфор, о котором в последнее время всё больше говорили в кают-компании. Радко, полагая сыновним и патриотическим долгом сделать всё, чтобы утопить турок утопив Проливах, а над куполом Святой Софии был поднят православный крест, попирающий полумесяц.

— Не понимаю я, как это может быть, чтобы для одних прошло двести пятьдесят лет, а для других — всего-то шесть десятков! — заявил Лобанов-Ростовский. — Как хотите, господа, а есть в этом какое-то лукавство!

— А то, каким божиим попущением мы с вами вместо турецкого Зонгулдака оказались возле этого их Мисти-Харбор — вы, значит, понять можете? — лениво осведомился Малышев. — Пора бы смириться, прапорщик, что у нас тут непонятность на непонятности сидит и таковою же погоняет. И вообще — дайте послушать лейтенанта, а то он так до вечера будет рассказывать...

Дверь кают-компании распахнулась, и перед офицерами предстал взмыленный капитанский вестовой.

— Лейтенанта фон Эссена немедленно требуют на мостик! — отрапортовал он. Лейтенант торопливо поднялся.

— Ну вот и послушали... а всё вы, князинька, с вашими комментариями! Не могли помолчать, что ли... — раздосадованно сказал Малышев. — Вы уж, Реймонд Федорович, как освободитесь — пожалте назад, мы все с нетерпением ждём продолжения вашего рассказа.

— А мне вот что любопытно, господа. — сказал Малышев, когда дверь за лейтенантом захлопнулась. — Ну ладно, мы с вами попали в какие-то вовсе уж невозможные края. Но куда, в таком случае, подевались остальные корабли отряда? "Кагул", эсминцы, "Мария", наконец?

— Нашли у кого спросить, мичман! — отозвался Корнилович. До сих пор он не участвовал в дискуссии, раскладывая на дальнем конце общего стола пасьянс. — Мы осведомлены ничуть не более вашего. Да и Раймонд Федорович, как я понял, тоже не всё понимает, и в особенности — о причинах и способе нашего чулесного здесь появления. Да, кое-какие штучки у аборигенов он подглядеть успел, насчёт истории их просветился, опять же — и всё. А по поводу высоких материй — я так понял, и местные в недоумении.

— А всё же, я полагаю, они знают побольше нашего. — Малышев упрямо наклонил голову отчего вдруг сделался похож на бычка. -В конце концов, с их предками такой пердимонокль уже приключился — неужели за два с половиной века не сумели разобраться, по чьей милости оказались здесь? Шутка ли — лейтенант рассказывал, что на этой планете разом оказалось несколько миллионов наших с вами земляков; из одной только Российской империи — целиком несколько губернских городов с прилегающими территориями. Один Николаев чего стоит!

— Да, тут им — точнее, их предкам, — крепко повезло. — кивнул Корнилович. Шутка ли — крупнейшие на Чёрном море верфи! Конечно, тогда, сразу после Крымской войны, город был не тот, что сейчас, но всё же — стапели, завод, да ещё и коммерческий порт с пароходами!

Тут вы, дюша мой, ошибаетесь — заметил Лобанов-Ростовский. Мой двоюродный дед по материнской линии служил на Черноморском флоте в бытность главным его начальником адмирала Глазенапа*. Так он, помнится, рассказывал, что большой торговый порт построили уже после шестьдесят второго года; так что, увы, нашим хозяевам, а точнее, их предкам сего богатства не досталось. Но, конечно, даже и без порта — Николаев, верно, оказался для них большим подспорьем.

— Интересно, а у британцев какие земли и города здесь оказались? — полюбопытствовал Корнилович. — Эссен говорил, что из наших земляков, британцев тут больше всех — кроме российских подданных, разумеется.

— Это, гарантирую, мы с вами непременно узнаем — и в самом скором времени. Думаю, о своих врагах местные наверняка выяснили такие подробности — отозвался Малышев.

— Да, вот и пришлось нам повоевать с гордыми бриттами. — Корнилович встал, развёл локти в упражнении — так, что хрустнули суставы. — Признаться, никогда не понимал, зачем это петербургским господам понадобилось воевать с Вильгельмом и таскать каштаны из огня для Франции и Британии. Неужели история нас никогда и ни чему не учит? Кажется, после восьмидесятых годов, после Кушки** да несостоявшейся британской экспедиции на Кронштадт, а паче того — после войны с японцами, все иллюзии по поводу джентльменов должны были развеяться. Так нет же — снова русские мужики льют кровь ради прибылей британских купчин!

— Бросьте, лейтенант. — криво усмехнулся Малышев. — Наше дело присяга и престол-отечество, а политику оставьте сенатрорам, Государственому Совету и лично Самому...

#* Богда́н Алекса́ндрович фон Глазена́п — русский адмирал. В 1860-1869 годах — главный командир Черноморского флота и военный губернатор Николаева. Его стараниями с 1 июля 1862 года был открыт Коммерческий порт для захода иностранных судов.