Отсутствие трёх рабочих рук и появление ещё одного едока, требовавшего не просто пищи, а обильной трапезы, внесли в хозяйственный уклад изрядную сумятицу. В принципе подоить коров и коз могла и служанка (семья была настолько благополучна, что наняла служанку и слугу. Но свекровь Диртусса была крайне недовольна поведением невестки и забыла про всё. Она шпыняла служанку, слугу и раба. В конце концов, когда она обозвала слугу шавриком, монаха чужеядом, служанку трупёрдой, слуга вспылил:
Сама трепыха беспутная! Хозяин вернётся я расчёт возьму и со двора!
Хозяйка, разумеется, и словом не смела задеть старушку-рабыню Чимор, бывшую кормилицу её же свёкра, но, проходя мимо, гневно фыркала. А на жёлтом узкоглазом лице чистокровной шжи лениво расползалась ехидная усмешка: она всё понимала и уже предвкушала моральную победу.
Когда ближе к завтраку Банжасса вернулась, свекровь вспылила окончательно. Она заметила, что по дороге невестка задержалась поговорить с монахом, и схватила палку. В гневе она просмотрела, что монах благословил чрево женщины.
Свекровь, не говоря ни слова, стукнула Банжассу палкой и стала костерить:
Из-за тебя, растетёха, мухоблудь, завтрак не готов! Хозяин и муж твой должны вкалывать голодные! А ты где? Языки чесала? Чужих кур считала? Служанка коров доила, оттого и молоко сегодня пахнет, пироги подгорели, а рис, глянь, весь в воду ушёл, не доварен! Всё хозяйство из-за тебя прахом пошло!
Конечно, в основном была виновата свекровь, вместо приготовления завтрака занимавшаяся руганью и поисками невестки, посмевшей без спросу куда-то отлучиться. Вдруг невестка выпрямилась и внешне спокойно сказала, подбирая самые торжественные слова:
Мать мужа моего, готовься грех замаливать. Завтра на восходе мы с мужем поведём моё чрево знакомиться с нашей землёй.
Диртусса остолбенела. Палка с глухим стуком упала на землю. Что ж ты... с самого... голос её оборвался, и она обречённо прошептала:
Что ж ты сразу не молвила?
Ударить беременную наследником невестку было тяжким грехом.
А ты мне не дала ни слова вымолвить, ехидно ответила Банжасса, уже успевшая возненавидеть свекровь.
Диртусса вдруг запричитала и заплакала, тоже пытаясь говорить прилично:
Доченька, счастье-то какое! Завтра тебя переведу в большой дом к деду и бабке, носи наследника и роди нам богатыря! А я сегодня же вечером пойду грех замаливать, и у внука моего прощения попрошу, как только вы его с землей познакомите.
Согласно обычаям, положение беременной невестки резко менялось: теперь обижать её значило обижать будущего хозяина, ведь ребёнок всё чувствует и воспринимает с момента зажигания в нём души, ещё в утробе матери. Родив трёх сыновей, невестка даже формально становилась равной свекрови, как полностью выполнившая долг жены. Правда, мужу предстояло поститься: сношения с беременными (даже с рабынями) дозволялись в исключительных случаях. Один из них должен был произойти завтра: муж брал жену на восходе солнца на земле своего участка, и сообщал наследнику, что теперь он зачат не только отцом и матерью, но и их землёй. После этого считалось, что сын будущий полноправный хозяин земли, а она, соответственно, его хозяйка. Обряд повторялся при каждой беременности, пока не рождался второй сын. Для третьего он уже был необязателен.
Банжасса заметила, что у неё-то свекровь прощения просить не собирается, но не захотела ввязываться в дрязги, чтобы это не отразилось вредно на будущем сыне или дочери. А услышавший новость муж подхватил жену на руки и закружил её по двору в могучих объятьях. Мужчины семьи Ликаринов силой не были обделены. Они выглядели почти квадратными из-за невысокого роста, широких плеч и бёдер, руки и ноги были большие и чуть кривоватые, что только увеличивало впечатление силы, волосы и глаза чёрные. Сражались они палицами.
Син, дорогой, отпусти, совсем закружишь! формально попросила невестка, которой всё это нравилось.
Закружу, и завтра утром зацелую до полусмерти, чтобы сын мой знал, как я тебя и его люблю! закричал Син.
Любопытные соседи не могли без спросу зайти во двор, но заборы не были сплошными, они скорее были символической оградой территории и защитой от мародёрства соседских кур и свиней. Все начали поздравлять Сина и Банжассу, желали им получить богатыря или в крайнем случае красавицу, которая привлекла бы прекрасного зятя в их семью.
Богатырь будет! закричал как раз вернувшийся Крон. В нашем роду никогда надел зятю не передавали.
На радостях он велел жене налить слугам и рабом выпить, и слуга забыл о желании немедленно рассчитаться. Тем более, что эта елдыга на его глазах в глубокую лужу села.
Пир устраивать по поводу беременности не было принято, но ведёрко сладкого вина Крон соседям выставил. С сегодняшнего дня Банжасса официально становилась полноправной женой и матерью наследника, не говоря уже о многих других почестях и привилегиях беременным, принятых в старкском обществе.
* * *
Назаремужсженойотправилисьнасвойнадел,гдемужвчералюбовно обработал делянку, помолились, а при первых лучах солнца сбросили одежды и крепко-крепко обняли друг друга на свежеобработанной земле, воскликнув:
Земля, мы принесли тебе будущего хозяина, а ты, дитя наше, прими себе в душу свою землю!
В этой семье была своя молитва для обряда представления земле. Её создал Крон Старший, старший брат прапрадеда Сина, в детстве неудачно упавший, получивший горб и ушедший в монахи. Выучившись, он вернулся в родной дом, служил в часовне, помогал родным и слагал песни. В его честь назвали Крона, отца Сина. Эту молитву одобрили в Монастыре, и теперь, как и полагалось, муж с женой запели её среди жарких объятий.
Гимн земле, солнцу и любви Прими, земля, в объятья нас,
Как мы друг друга принимаем, Кормилица, в восхода час Тебе мы плод свой представляем.
(Мужчина):
Засеял поле я своё,
И семя добрый плод взрастило, Засеял лоно я твоё, Оно дитя мне подарило.
Свети нам, солнышко, всегда,
Ты нашу землю согреваешь, Как мы друг друга в холода, Теплом своим нас услаждаешь.
(Женщина)
Полей нас, солнышко, дождём.
Как муж меня мой поливает, Проникни в землю ты лучом, Как он в меня вновь проникает.
Ты, солнце, землю обласкав,
Вновь облаками укрываешь, Источник жизни ей отдав, Взрастить плоды ей позволяешь.
(Мужчина)
Ты, солнце, силы напрягай,
Как я сейчас их не жалею,
Тепло и влагу вновь нам дай, Мой сын свой труд отдать сумеет. Земля плоды свои несёт,
И мы свой плод земле вручаем, И продолжателя забот
Тебе сегодня представляем.
(Женщина)
Крестьянин, что во мне живёт, Земля, теперь тебе хозяин. Усадьба наша расцветёт Чредой обильных урожаев.
Обнявшись крепко вчетвером,
Друг другу жизнь возобновляем,
Мы, люди, от земли живём, И мы же землю возрождаем.
(Вместе)
Твои навеки мы, земля,
А ты нам навсегда владенье, Лелеем мы твои поля, А ты даёшь вознагражденье.
После обряда муж с женой, с головы до ног перепачканные, помчались в натопленную баньку, а оттуда вышли принимать поздравления с зачатием новой души от родных и соседей. Из деревни Ликурина приехали родители Банжассы, радостные, что их дочь доказала свою полноценность. Теперь они от всей души желали родить здорового мальчика или, в крайнем случае, красивую девочку. И самой Банжассе тоже хотелось именно мальчика. Каждый рождённый сын повышал её статус и престиж.
Банжасса переселилась в богатый и удобный дом старших. По случаю появления новой души печьпротопили слишком жарко, так чтопришлось открывать дверь и проветривать. Свекровь при всех припала к животу невестки и попросила прощения у внука, что во гневе и по неразумию своему подняла на него руку без вины. Дед пожелал внуку расти добрым крестьянином. Прадед с прабабкой тоже поговорили со своим новым потомком. Теперь во время работ отец и мать должны были приглашать сына либо дочь, которая у них растёт, помочь им, и петь песни, славящие крестьянский труд, чтобы ещё в чреве приохотить дитя к его участи.
* * *
Было новолуние девятого месяца года белого быка. В деревнях годы не считали по Императорам, в ходу оставался старинный циклический календарь.ВэтуночьуБанжассыначалисьсхватки,исвекровьпобежала заповитухой.Хотьродыбылипервые,закончилисьонидостаточнобыстро и благополучно. Ребёнок напоминал маленького бычка, и назвали его Урсом. Так у семейства Ликаринов Старших появился наследник ещё в одном поколении. Через семь дней после родов, когда отпала пуповина, Урса положили на землю надела (на которую, правда, подстелили соломки) и стали с песнями ждать, когда новый хозяин её оросит. Случилось хорошее предзнаменование: он её не только оросил, но и удобрил.
Добрый крестьянин будет! вымолвил староста Строн Ликарин из младших.
Принято было: когда хозяин чувствует первые признаки старческой немощи, он передаёт надел наследнику, а сам остаётся в доме на правах отца хозяина. Это почётное положение, староста и старейшины чаще всего не хозяева, а их отцы. Но некоторые, передав надел сыну или зятю, уходят в монахи. Может быть, отец Сина Крон не слабел ещё, но, когда второму внуку исполнился год, он передал надел Сину, Урс стал его первым наследником. Это полностью соответствовало обычаям.
Младший брат Крона Хинг теперь полностью освобождался от ограничений положения запасного наследника, но кто же выйдет замуж за сорокалетнего безнадельного? А к монашеской жизни Хинг не тяготел. Ему вроде бы оставалось лишь продолжать быть членом своего большого семейства.
Состарившийся запасной наследник почти приравнивается к отцу хозяина. Но через год Хинг пошёл своим путем. У смерда Куса Иллоэра не было сыновей, зато четыре дочери. Старшая ушла в монастырь, а на девятнадцатилетней второй дочери, переговорив со своей семьёй, согласившейся выкупить поборы у графа, женился Хинг. Поскольку зять был по сословию выше, хозяин сразу же передал надел ему. В деревне стало одиннадцать дворов граждан. Теперь Ликарины Младшие стали называться Ликаринами Средними, а Хинг Ликарин Ликарином Младшим. Но своему бывшему семейству вновь обретённый надел он ни при каких обстоятельствах передать не мог, даже приёмного сына должен был взять из другого рода, если придётся это сделать Законы и обычаи препятствовали даже мысли о создании латифундий.
Оба молодожёна были очень довольны. Луисса, дочь Куса, оказалась не дурна собой, работяща и, главное, очень хотела вырваться из своего сословия. Она быстро смекнула, что пожилой, но крепкий и добродушный Хинг её единственный шанс. Узнав о его желании, она сама уговорила отца согласиться на все условия, включая выкуп в складчину с Хингом повинностей у графа, и смотрела на мужа с такой благодарностью и надеждой, что тот, всю жизнь бывший на вторых ролях, почувствовал себя настоящим героем. Теперь Хинг с энтузиазмом ходил на сходы как полноправный хозяин, пусть и бедного надела. А Луисса наслаждалась, разговаривая с гражданками на равных и чуть ли не силой влезая на их посиделки. Оставалось лишь отбыть военную службу, чтобы стать совсем наравне с остальными, но до этого было ещё далеко.
С раннего детства Урса брали с собой на надел. Малыш привык, что сначала нужно немного поработать, затем идти играть. Конечно, помощь ребёнка была чисто символической, но зато он осознавал, что главное в жизни.
В четыре года у него началась учёба. Монах повёл его вместе с другими четырёх-пятилетними детишками (были и мальчики, и девочки, и граждане, и смерды) через лесок к озеру в двух верстах от деревни по тропе, называющейся Азбучной, потому что на деревьях нарисованы буквы.Покашлинаозеро,называлибуквыиповременамбежали,амонах подсказывал, как правильно бегать. На озере уже умеющие плавали, а ещё не умеющих, как Урса, учили плавать, хотя вода была довольно холодная.
На берегу был сделан очажок, дети натаскали хвороста, монах вскипятил травяного чаю, чтобы как следует согреться. Проделав согревающую гимнастику, помолившись и выпив по нескольку глотков чая, дети двинулись в обратный путь. Такие занятия, если позволяла погода, велись три дня в неделю. А в непогоду порою устраивались походы на полдня через лес и луга, чтобы учить противостоять погоде.
После одного из таких походов простудилась и умерла девочкагражданка Кринисса, а вскоре в озере утонул мальчик-смерд Трин, не рассчитавший силы и вдобавок заплывший туда, где бил сильный холодный источник. За это монаху даже не пеняли, умерших как следует оплакали и похоронили с почестями, как погибших славной смертью при обучении.
С шести лет Урс через день стал ходить на военные упражнения, которые по очереди вели монах и мужчины-граждане. Тут уже не было девчонок и смердов. Отец стал его вводить в основы ухода за полем. Молитвы,полагающиесяприработах,Урспочтивыучилраньше,помогая семье и слушая, как старшие молятся. Занятия с монахом стали более серьёзными: учили средний язык и Высокие знаки, арифметику и начала геометрии, астрономию, чтобы ориентироваться и определять время по звёздам, солнцу и лунам. Попав в непогоду в пути или походе, нужно уметь восстановить счёт дней, чтобы не спутать посты с праздниками и правильно молиться. Для плавания бегали на реку за десять вёрст, и обратно тоже в основном бежали. На войне придётся плыть уставшими, а
от быстроты бега часто зависят победа и добыча или же спасение жизни после поражения.
* * *
Прадед Урса Кор практически не болел. Он заплетал роскошные седые волосы в короткую и толстую косу, а чтобы не быть похожим на шжи, снизу закреплял её пряжкой, не бантом. Урса прадед полюбил, мальчик каждый день приходил к нему, слушал стихи и песни. Кор часто декламировал стихи своего деда Крона (вернее, брата деда, но он всегда называл Крона почтительно дедом). Некоторые из стихов и песен предка разошлись по Империи, но большинство остались лишь в деревне и в семье. Даже у Ликаринов их помнили не столько, сколько прадед. Кор говорил о тетрадке, где Крон записывал стихи и мысли, и куда после его смерти добавили ещё записей. Она до сих пор хранится где-то в домах их надела.
Но сегодня утром Кор не встал с постели. Он попросил привести монаха. Всё стало ясно, и женщины, обняв своего патриарха семейства, выбежали во двор и на улицу, чтобы как следует попричитать: при умирающем много плакать было нельзя, чтобы не смущать душу уходящего. А уж вопить: На кого ты нас покидаешь? было недопустимо даже при смерти кормильца. Монах прочитал отходные молитвы и помог душе выйти. Кор с улыбкой умер. Вот после этого женщины ворвались в дом и вовсю отвели душу в рыданиях. Жена Кора Аркинисса почти не плакала. Она стирала слёзы, которыми орошали лицо супруга, с кем прошли почти семьдесят пять лет жизни, и говорила: Жди меня, мой муж! Совершу, что нужно, и приду к тебе. Справив сороковины, она объявила:
Надо было бы мне дожить ещё до годовщины, но сил уже нет ждать. Завтра зовите монаха, отправлюсь вслед за самим!
На следующий день она так же тихо и благостно преставилась. Перед смертью она улыбнулась, и монах сказал:
