| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Слушай, Дон Николаевич, — подкатился он ко мне на второй день пути, — ты не будешь против, если я какое-то время побуду вместе с Кэтрин в их каюте, нужно дать консультацию по методам траволечения молодости и предупреждения образования морщинок в уголках глаз. У тебя же найдется тема для того, чтобы Элиза не скучала в твоем обществе в нашей каюте.
— Элиза уже знает о твоем предложении? — спросил я.
— Натюрлихь, Дон Николаевич, — ухмыльнулся дед.
Ну, и жук дед, когда же он угомонится. Хотя, если не он, то я бы все равно форсировал наше знакомство, чтобы выяснить подноготную наших знакомых. Не уверен я в том, что после возвращения из монастыря меня оставили в покое. Пока никто к нам не подходил, чтобы восстановить знакомство или наоборот познакомиться, просто создалась ситуация, когда не представиться было бы верхом неучтивости. И, кроме того, представители высшего света и среднего класса часто лишены тех условностей, которые являются незыблемыми для низших слоев, в большинстве своем пуританских.
Стоит ли описывать, что творилось в наших каютах в ночное время. Изголодавшиеся тела требовали противоположного пола, и они его получили. Элиза прокололась в первую же ночь. Когда я сладко уснул, мне скрывать нечего, никаких секретных документов у меня нет, но заветная кучка денег сказала, что любопытные пальчики к ней прикасались.
Нет, Элиза не была воровкой. Она была не тем, за кого она себя выдавала. Она проверяла мою одежду на предмет зашитого послания и уколола себе палец специально изогнутой английской булавкой. Почему я это понял? Элементарно. Смазанная капелька крови на стопесетовой купюре, которая была сверху в числе четырех купюр, лежавших в моем бумажнике отдельно от всей суммы денег. С кредитными карточками тогда были проблемы, так же, как и с дорожными чеками.
Эти четыре купюры были сложены по-ирански, то есть купюра складывается пополам, а в место сгиба вкладывается половинка половина другой точно так же сложенной купюры. И так из четырех купюр получается квадратик, равный половине купюры, но последовательность укладки известна только хозяину. Проверяющий, естественно, развернет все купюры, чтобы найти тайные знаки, но никогда не сложит их так же, как они лежали. Вот это я и обнаружил утром, когда Элиза ушла в свою каюту, а дед Сашка с фырканьем мылся в нашей душевой.
— Ну, как? — спросил я.
— Прелестная наседка попалась, — сказал дед, — похоже, что они в паре работают.
— Как ты узнал? — спросил я.
— На столе портсигар лежит, — сказал дед, — сигарету возьми за кончик и подуй по центру.
Я взял единственную сигарету в портсигаре и сделал так, как сказал мой напарник. На сигарете четко проявились отпечатки пальцев, которые почти моментально исчезли.
— Есть у меня травка одна, — сказал дед, выходя из душа, — я раствором смазал портсигар. Кто портсигар открывает и проверяет сигарету, обязательно оставляет на ней свои отпечатки. Зато сейчас мне кажется, что посторонние за нами уже не следят. Следят свои, — засмеялся он.
И он прав. Хорошо, когда знаешь, кто тебя сопровождает, а мы не собирались в пути заниматься чем-то предосудительным. Я имею в виду специальные мероприятия. А женщины, это приятные моменты в нашей работе.
С Элизой и Кэтрин мы очень мило попрощались в порту назначения, сказав, что они могут найти нас в самой элитной гостинице столицы. Пусть ищут.
Глава 18
В Буэнос-Айресе мы не стали задерживаться, а сразу поехали в ту провинцию, где я получал аргентинские паспорта, в том числе и паспорт и на товарища Мюллера. Места там глухие. Недалеко Огненная земля. Самая южная часть Южной Америки. Не шибко туристические провинции, политическая активность низкая, зато европейская населенность высокая, и все пока живут по деревням. Адаптируются к местным условиям, ожидая сигнала для появления в крупных городах
Мы не впервые появляемся в Аргентине, но своими здесь нас назвать нельзя. Точно так же нельзя назвать своими всех людей, которые в одной стране приехали из одной деревни в другую или из одного города в другой. Приезжие всегда чужаки. А если эти чужаки еще начинают совать нос в местные дела или выяснять что-то такое, о чем никто не хочет говорить, то местные запросто могут любопытному человеку и нос в дверях прищемить. Так делается во всех странах и латиноамериканский континент исключением не является. Тем более, в отношении гринго.
Мы с дедом Сашкой по паспортам были аргентинцами. Местный испанский язык в полном порядке. Городские? Да, городские, туристы, скромные, не любопытные, дед с лейкой на шее, я с портфелем, набитым альбомами для рисования и мелками с карандашами. Некоторые дорожные наброски.
В гимназии нам сильно докучали рисованием всяких кубиков, ваз, кружек, чашек, античных голов и преуспели в этом деле, дав каждому из нас художественные навыки. В моем альбоме было с десяток небольших зарисовок, а в фотоаппарате моего спутника можно было после проявления пленки найти десятка полтора негативов с разными людьми, которые даже и не подозревали о том, что являются объектами съемки.
Конкретно, тема нашей экскурсии называлась — Тайны и верования народов Аргентины. Как сейчас, так и тогда, все полки книжных магазинов и лавок букинистов были завалены книгами на оккультные темы. Чего там только не было написано? Мне кажется, что новые маги и чародеи просто-напросто передирают написанное до них и публикуют это от своего имени. Нормальные люди делают ссылки на первоисточники, хотя бы список использованной литературы приводят, а другие выдают все это за откровения, спустившиеся к ним то ли сверху, то ли снизу, то ли слышанные ими от бабок или дедок, или то, что произошло только с ними.
Более сметливые граждане, наделенные природной смекалкой и артистическими данными, теми, которые дремлют в человеке до поры до времени, вдруг объявляют себя шаманами и волшебниками, прорицателями и экстрасенсами, развивая в себе способности, позволяющие по движениям век, реакции мышц определять то, что нужно человеку и говорить именно то, что человек хотел услышать. Настоящие маги не сидят на рынке и не дают объявления о гаданиях на картах по методу госпожи Ленорман.
В сельской глубинке знахарей и колдунов все знают наперечет, информация о них передается только своим людям, весть об удачах и неудачах разносится по округе со скоростью света, и каждый человек сам определяет, стоит ему идти к своему колдуну или пойти к колдуну в соседнюю деревню: о нем слава идет лучше.
Нанятый нами экскурсовод-проводник, молодой парень, лет двадцати пяти, смышленый малый был бесценным кладезем местной информации. Он рассказал нам об одном знахаре, который сторонится людей, но, когда приходит крайний случай, все идут только к нему, потому что он говорит людям правду, гонит от себя мнительных людей или ревнивых мужей, и сам отбирает тех, с кем он будет встречаться. Мы дали парню некоторую сумму денег, чтобы он узнал, может этот колдун встретиться с нами или нет.
Жили мы в местной гостинице при ресторане. Гостиница и ресторан — это, конечно, сказано громко. Обыкновенная корчма с деревянными столами, стульями и лавками. Простая еда из кукурузы, бобов, курицы, баранины с острыми, прямо-таки дымящимися от остроты соусами. Из ресторанного зала идет лестница на второй этаж, где располагаются комнаты для гостей. В комнаты можно пройти и через другой вход, прямо с улицы, а потом из комнат спуститься в ресторан. Не буду об этом долго рассказывать, потому что в любом вестерне вы сможете увидеть подобный, типичный для латиноамериканской части света, ресторан.
Три официантки в ресторане одновременно являлись и горничными в гостинице, заменяя белье после отъезда гостей и наводя порядок в номерах. Они поочередно подменяли друга во время работы в зале и в номерах. Одна из них, красавица Изабель мимоходом сообщила мне:
— Если сеньору понадобятся услуги, которые необходимы одинокому мужчине, то за определенную плату она может скрасить мое одиночество.
— Это вы предлагаете только мне? — спросил я, втайне надеясь получить высокую оценку моей внешности, что свойственно практически всем мужчинам.
— Что вы, сеньор, — спокойно сказала Изабель, — это входит в прейскурант услуг. Но все у нас обстоит целомудренно и без всяких оргий, не как в крупных городах.
— А не скомпрометирует ли гость таким образом женщину, и не станут ли мужчины мстить за это приезжему? — спросил я.
— Кому какое до этого дело, сеньор, — сказала Изабель, — это моя работа, а не распутное поведение без разрешения родителей или не освященная церковью связь двух людей.
Святая простота.
Глава 19
Наш проводник с удивлением сказал, что колдун готов принять нас завтра в полдень.
— Тут недавно гринго приезжали, так он с посланником от них даже разговаривать не стал, — сказал наш проводник.
Похоже, что мы добрались до того места, которое нам нужно.
— А много гринго живет в округе? — спросил я.
— Да немало, — сказал паренек, — но они все монахи бенедектинского монастыря в горах.
Похоже, что мы вышли на цель. А ведь ряса лежит в моем чемодане. Возможно, что она еще сослужит мне службу.
На следующее утро мы отправились в горы к колдуну-отшельнику. Наш проводник нес в руках курицу.
— Это еще зачем? — спросил я.
— Не знаю, — сказал парень, — речь об оплате не шла, но он велел принести живую курицу.
Прогулка в горы романтична для всех, кто там не бывал. Хорошо остановиться где-то, сфотографироваться на фоне огромных скал, где человек выглядит маленькой букашкой, ползущей по огромному камню. Или подойти ближе и сфотографировать человека на фоне изломов земной тверди, которая, возможно, сломается еще раз, но уже полностью, погребя под себя все живое, что окажется в этом месте.
Горная прогулка — это очень сильная физическая нагрузка. Она тяжела не только для нетренированного человека, но и для тренированного человека тоже. Любители терренкуров считают себя корифеями в преодолении разных препятствий, которые всего-то предназначены для ликвидации последствий гиподинамии, усиления работы желудочно-кишечного тракта и нагуливания аппетита.
Не зря народ говорит, что умный в горы не пойдет. В горы идут те, кому это зачем-то очень нужно. Остальные люди находятся внизу и любуются горными пейзажами. Им совершенно не видно, что кто-то с черными от ультрафиолета обмороженными лицами ликуют на вершине. Они с вершины не видят ничего, кроме других вершин. Не видят и людей внизу, которые не видят и их.
А если забрался на вершину, то не ори, вдруг кто-то на небе есть, и ты разбудишь его. Один китайский поэт, кто-то зовет его Ли Бай, кто-то — Ли Бо, сказал об этом что-то вот такое: ночую в горах в покинутом храме, до неба могу дотянуться рукой, боюсь говорить я земными словами и жителей неба тревожить покой.
Горы вообще не любят громких слов. Когда Пушкин стоял на утесе у края стремнины и кричал свои стихи, то его не слышал никто, потому что шум горной реки заглушал все. В том месте можно кричать. А крикни в другом месте? Тут тебе и снежная лавина, и камнепад на голову. Да и во время движения вверх по крутой тропе, когда горло пересыхает от недостатка кислорода, то не только кричать, даже думать ни о чем не хочется.
Мы вышли в семь часов утра и к полудню подошли к тому месту, где жил отшельник. Действительно, только большая нужда может занести сюда человека. Прежде чем тащиться в горы, человек вспомнит самый главный медицинский постулат — потерпи, полежи и болезнь сама пройдет. Если не проходит, то нужно идти к доктору. А когда знахарь живет на соседней улице, то почему бы не сходить к нему, а вдруг болезнь не очень опасная. К доктору идут только тогда, когда человек сам понимает, что ему конец приходит.
Первым к колдуну пошел дед Сашка с курицей в руках. Сначала было слышно верещание курицы. Потом она затихла. Деда не было около часа. Он вышел из лачуги довольный, с красным православным крестом на лбу, нарисованным, похоже кровью.
— Ну, как? — спросил я.
— Интересный мужик, — сказал дед, — специалист, я вот по его совету травок пособираю, потом дам попробовать, увидишь, как молодость снова будет возвращаться. Иди к нему и парня с собой возьми, толмачить будет на местном наречии.
Мы с проводником зашли к колдуну. Старик лет шестидесяти, наш ровесник, в белой рубахе, в кожаных самодельных башмаках. Длинные седые волосы. Лицо худощавое, остроносый. Глаза черные, можно сказать — пронзительные. Сидит за простым деревянным столом. На столе глиняная чашка и больше ничего. Жестом руки пригласил садиться, а сам внимательно смотрит на меня. Молча показал мне ладони своих рук и жестом пригласил сделать так же. Внимательно всматривался в узоры ладоней, водил по линиям руки какой-то палочкой. Мне было щекотно, но я терпел. Затем этой палочкой колдун стал водить по столу, как будто что-то рисовал на нем, но палочка была просто палочкой, и никаких рисунков на столе не было. Затем он обмакнул палец в чашку, нарисовал на моем лбу свастику и стал что-то говорить на непонятном мне языке.
— Ты будешь долго жить, — переводил мне проводник, — ты был среди тех, кто носил знак солнца и тебе предстоит погасить это солнце. От этого солнца греются немногие, а страдают многие, и это солнце снова будет разгораться в наших горах.
— Как мне погасить это солнце? — спросил я.
— Никак, — ответил колдун, — ты уже налил воду в ведро, сейчас тебе нужно ждать, когда эта вода будет вылита на солнце. Чем дольше ты будешь ждать, тем меньше опасности для тебя и твоего друга, потому что люди солнца будут искать того, кто это сделал. И если вы постараетесь быстрее уехать отсюда, то все поймут, что это вы.
— Что мне делать с переводчиком? — спросил я. — Он слишком много знает.
Проводник сразу съежился и не стал это переводить, понимая, что он стал невольным свидетелем того, чего ему не нужно было знать.
— Не волнуйся, — сказал колдун по-испански, — сейчас он все забудет и никогда не вспомнит об этом. — С этими словами он встал и нарисовал куриной кровью крест на лбу парня. — Иди с миром, сын мой, — и проводник вышел из лачуги.
— Ты все время приближаешься к вершинам мира и стараешься держаться в тени, — сказал мне колдун, — это хорошо, потому что царская милость всегда тяжела. Ты знаешь черту, через которую переступать нельзя. Эта черта и будет тебя охранять. Иди с миром, народ наш проживет со своим солнцем, не нужно ему чужого. Мы — дети Солнца, а нас превратили в изгоев на своей собственной земле. Наше Солнце еще взойдет, мы посадим огромное дерево и будем поливать его кровью наших врагов.
Я вышел от него с чувством того, что войны за мировое господство не закончились и что ценность человеческой жизни до того низка, что кровью людей собираются поливать дерево свободы.
Снова пойдем по кругу и не нужно думать, что отсталые народы так и останутся отсталыми. На смену азиатским тиграм придут латиноамериканские анаконды, которые будут определять мировой порядок в двадцать втором веке.
— Едрио лять, ну не живется спокойно людям, — сказал бы дед Сашка.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
