Книга 2_Синдром Колдуньи

— Твоя одноклассница? Первая любовь? Соседка? — терялась в догадках я.

— Фронтовая подруга, — ухмыльнулся он, — почти что товарищ по оружию. В садик вместе ходили, сидели за одной партой. И каким только ветром ее сюда занесло?

Эпитет 'фронтовая подруга' как нельзя лучше подходил Леокадии Мейлер. Было в ней что-то дерзкое, боевое, дай в руки автомат — пойдет врагов косить, поправляя на ходу блестящую каску.

— Доктор, я женщина ранимая, нервная, — втолковывала мадам Сологубу, — и подхода требую чуткого, ответственного, понимаете? Да ни черта вы не понимаете! Вот взять, к примеру, эти шприцы. Они соответствуют общепринятым стандартам, санитарным нормам?

— Да обычные шприцы, обычные! — повысил голос Славка. — Стандартные, других нет...

— Я безумно рада, о, эскулап! — воскликнула дама, положа руку на сердце. — Экстаз! Нирвана! Небо в алмазах! Но без сертификата качества, не обессудь, колоть не дам. О, я хочу безумно жить, но смерть грозит во цвете лет, коль вы, мой милый-милый доктор, не предъявите документ!

На Славку было больно смотреть. Бедняга весь побелел, губы дрожали, а рука со шприцом ходила ходуном, грозя 'милому эскулапу' серьезными травмами.

— И не стыдно тебе, Ландышева, над дитятей неразумным измываться?

Пациентка обернулась. Со спины она казалась гораздо младше. Льняные волосы, схваченные на затылке заколкой — 'крабом', темные с блеском (потому что слезятся) глаза, красный нос и неслабенькие габариты — Элка на ее фоне потеряется. Такие женщины не будут скромно сидеть в сторонке, они всегда в самой гуще событий.

Тоненько, по-девчоночьи взвизгнув, Леокадия Виленовна совершила могучий прыжок и повисла на Артемии. Я пожалела, что не захватила фотоаппарат: пышнотелая мадам, едва не сшибленный ею хохочущий Воропаев, а в уголке дрожит Сологуб на грани помешательства. Немая сцена.

— Какие люди, и без охраны! — пациентка растеряла всю свою чванливость. — Тёмка, ты-то как здесь оказался?

— Звала начальство — вот он я, — Артемий, наконец, отцепил от себя Виленовну, и я вздохнула спокойно. Слишком уж откровенно она к нему прижималась. — Слазь давай, пока вместе не грохнулись! Ярослав Витальич, можете быть свободны, мы вас позовем.

— Х-хорошо, — клацнул зубами коллега, — к-как скажете.

Удирая от Лики, как Дафна от Аполлона, он не сразу попал в дверной проем и нечаянно задел меня. Заряд бодрости и хорошего настроения получен.

— Скоро придется валерьянку выдавать за вредность, — укоризненно сказал Воропаев, — а интерны, между прочим, на дороге не валяются. Тем более, такие одаренные, как доктор Сологуб.

— Так это твои оболтусы? То-то, гляжу, выправка знакомая. Я в шоке! Карету мне, карету 'Скорой помощи'! О, кто это с тобой? — Лика ткнула пальцем в мою скромную фигурку у двери. — Пришли учить подрастающее поколение на туше мамонта?

— Вера — Лика, Лика — Вера. Иди сюда, она не кусается.

— Только в полнолуние и когда на диете сижу, — уточнила Леокадия. — А это со мной случается редко. Будь мужиком, дай лапу!

Пальцы хрустнули в неожиданно крепкой ладони.

— Еще одна начальница? — широкая улыбка женщины преобразила полное лицо.

— Пока что скромная подчиненная...

— ... но мы на правильном пути, — подмигнула она. — Сколько там до конца перерыва?

— Минут двадцать.

— Прекрасно. Так какими судьбами? Не ожидала встретить тебя в этом захолустье.

— Аналогично, — Артемий дружелюбно, но как-то настороженно рассматривал госпожу Мейлер. — С какой луны ты к нам свалилась?

— Мою тетю Феню помнишь? Да помнишь, помнишь, она всегда летом приезжала, сарафан мне еще гороховый привезла. Ну, тот самый, в котором я на мешок с картошкой смахивала. Так вот, тетя Феня здесь сто лет как живет, а я проездом в Нижнем. Дай, думаю, заскочу, — тарахтела Лика. — И тут — бац! — весеннее обострение, нанюхалась прекрасного. Теперь лежу у вас, сопли на кулак мотаю. Это сейчас почти ничего не видно, а вчера — вообще кошмар. Ну, ты помнишь.

— Помню, помню. Так ты же вроде клялась, что из Рязани ни ногой, — насмешливо напомнил Воропаев.

— Жизнь, Тёмка, это сплошные взлеты-падения. Как прославился наш погорелый театр, так и мотаемся по всей России-матушке, народ развлекаем, — вздохнула она, забавно шевеля губами. — А я слышала, что ты в глубинку подался, вроде как и воздух чище, и платят больше. Корыстный ты человек, Воропаев, но корыстный изысканно, ни чета моим цирковым. Те за полбуханки горы свернут и родину толкнут на рынке по дешевке. До сих пор копишь, э?

— Лика, солнце, остановись на одной мысли. Значит, ты до сих пор балуешься театром?

— Точнее, это он балуется мной. По ниточке, по ниточке ходить я не желаю, но приходится. Счас мы, например... О-о-о! Нет слов, одни эмоции! В общем, ставим 'Графиню де Монсоро', совместно с драмтеатром. Такая экспрессия, спятить можно! Режиссер бездарен, актеры — сплошь и рядом недоумки, на каждого алкаша три нарика, но суть не в этом. Вся фишка в том, что всё наоборот: Диана де Мародёр, развратница с темным прошлым, соблазняет разбойника с большой дороги. Граф де Монсоро — чуть ли не монах, увлекается философией и икебаной. Герцог Анжуйский — я рыдала! — вовсе не гад последний, а ранимая няшка с богатым внутренним миром...

— Ландышева, ты где всего этого нахваталась? Тебе ведь не пятнадцать и даже не двадцать пять, — Воропаев любовался мой слегка обалдевшей физиономией.

— В апреле стукнет тридцать шесть, но это не важно. Главное, ребята, сердцем не стареть... Ха-ха, попробуй угадать, кого я играю!

— Брата Горанфло? — предположил Артемий, за что тут же получил подушкой.

— По-твоему, я толстая? Я?! Да во мне живого весу пятьдесят кило, всё остальное — шарм, сексуальность и харизма!

Они расхохотались. Я почувствовала себя третьей лишней.

'Я лучше пойду. Вам явно есть о чем поговорить', — мысленный канал работал с помехами. Всегда так, если открываю его сама.

'Лика играет на публику — связь стала гораздо четче, — обычно она не такая наглая. Зато теперь ты понимаешь, что чувствовал бедняга Сологуб'.

'Расскажешь потом, что за сарафан такой?'

'Обязательно, а заодно проведу воспитательную беседу о тонкостях работы с кадрами вроде Лики. Сологубу — ценный урок на будущее. Отпущу его сегодня на час раньше, заслужил'.

— Приятно было пообщаться, но мне пора.

— Что поделать, служба. Счастливо, подчиненная, — мадам поглядела на меня с жалостью и сделала ручкой.

— Счастливо оставаться, Леокадия Виленовна.

— Тьфу ты, терпеть не могу своё полное имя! — поморщилась та. — Лучше бы Тракториной назвали...

* * *

Лика терпеливо ждала, пока за Верой закроется дверь, с минуту помолчала для надежности и совсем другим тоном спросила:

— И кто этот воробушек, твоя любовница?

— Не любовница, а любимая женщина.

— Оно и видно. Хотя разница тут невелика, — госпожа Мейлер порылась в тумбочке, достала пару бананов, кулек ирисок и плитку темного шоколада. — Хочешь?

— Только что обедал. А ты, как вижу, ни в чем себе не отказываешь.

— Угу, — Лика развернула шоколадку, понюхала, но есть не стала, — после родов разнесло, никак в себя прийти не могу, вот и жую всё подряд. Еще театр этот, будь он неладен! Дочке девять лет, сыну второй идет, а в последний раз виделись в октябре. Даже на праздники не отпустили, сволочи! Моя карьера, считай, в муках дохнет, но этим всё мало. В сорок лет Диану играть — придумают же!

Она обиженно шмыгнула носом, становясь похожей на ту взбалмошную особу, какой была когда-то. Самая красивая девчонка в школе, натуральная блондинка с черными, как яшма, глазами. Лику любили, Ликой восхищались или открыто ненавидели. Ей пели серенады, подбрасывали записки, за ней табунами ходили старшеклассники. Лику нельзя было не заметить, впрочем, как и сейчас.

— Когда мы последний раз пересекались, лет десять назад? — спросил Воропаев, отвлекаясь от ностальгических дум.

— Где-то так. В тот год я как раз уехала, вернулась — нет тебя. Все говорят, что женился, спилил дерево, родил сына и умотал подальше. Классика жанра.

— Ты раскаялась, разрыдалась и вышла замуж? — подсказал он

— Хе-хе, — уныло выдала она, — если куда и вышла, то в большую жо... ты понял. Какой замуж на пике славы, умоляю! Моя Кончита Аргуэльо отравилась просроченным 'Даниссимо'. Жила в свое удовольствие, ни в чем, как ты говоришь, не отказывала и залетела. Глупо так, по пьяни, самой стыдно. Мать в крик: 'Никаких абортов, рожай!' Родила я Ляльку, Елену. Это потом уже с Максом сошлась. Расписались, квартиру купили, Артемом обзавелись. Макс — это наш помреж, — пояснила Леокадия, — странный типус, но верный. Как Бобик.

— Сына в честь деда назвала?

— Дед у меня Артур Лукич, — она сделала рожицу. — В честь тебя назвала и собственной тупости. Вот опять сижу и думаю: какая дура была, что не согласилась. Любовь ей подавай, чтоб сердце трепетало и мозги плавились. А то разве не любовь была? Ни дня ведь не прошло, чтобы не вспомнила, не пожалела. Сколько думано-передумано, сколько плешей проедено, а то самое, настоящее, ушло... Эх, опять вошла в образ, привычка. Трагические героини не для меня, я больше разгильдяек играю.

Лика вздохнула, почесала нос и развернула конфету, совершенно испортив этим серьезность своих последних слов.

— Ушло, — согласился Воропаев. — Хотя, какая там любовь? Детская влюбленность глупого мальчика в красивую девочку.

Она кокетливо хихикнула и подавилась ириской.

— Эй, а то, чем мы занимались, пока мои предки толклись у нотариуса, — тоже невинные радости детства?

— 'Радости'! — передразнил он. — Я краснел как девчонка, а тебе было интересно, как устроены мальчики.

— Ничего подобного! Я вообще была жуткой трусихой и... ладно, признаю: мне действительно было интересно.

Они рассмеялись, не испытывая ни малейшей неловкости друг перед другом.

— А вообще, — добавила Лика, — если серьезно, то 'влюбленность' — слово не то. Ты был... глубже, что ли? Серьезнее, чем они все. Я это только теперь поняла. Эх, знала бы, что встречу здесь тебя, продумала бы речь. Расскажи хоть о себе, что ли? Как живешь? Как мать? Спиногрызами в комплект не обзавелся?

— Нормально всё, не жалуемся. Сын до сих пор один, больше пока не планируем.

— А Вера?

— Что 'Вера'? — обсуждать девушку с кем бы то ни было не хотелось, тем более с Ликой Ландышевой, в замужестве Мейлер.

— Откуда она взялась? Совсем не твой типаж: девчонка еще, ревнует. Улыбается вроде, а глазки узенькие-узенькие, бровки хмурятся. Пришлось строить Дуньку-тонкопряху, чтоб ненароком не спугнуть.

— Ревнует?! — удивился Воропаев. — Вера?

— А разве не видно? — закатила очи черные Лика. — Мужики, с вами каши не сваришь! Я за ней три минуты наблюдала, но это ясно как день: не надышатся на тебя, веко подними — и она в огонь бросится, потому что ты так захотел. Беззаветная собачья преданность, совсем как у моего Максимки. Играешь, пользуешься, а она любит. Понимает, что пользуешься, но любит от этого не меньше.

— С чего ты вообще взяла?..

— С того самого. Я тебя с четырех лет знаю, Тёмка, лучше только мать родная знает. Ты изменился, Воропаев. Цену себе узнал, наверное. Вон, какой мачомэн вымахал, посмотреть приятно. Отыгрываешься за мою холодность на других бабах? Зря. Апчхи! Апчхи! — Лика с чувством чихнула в платок, размазав помаду. — Вот и правда. Ненавижу о печальном говорить, просто жалко девчонку, пропадет ведь. Пчхи-кхи!

— Будь здорова. Не пропадет, обещаю. Ты ошибаешься насчет меня. И насчет Веры — тоже.

— Надеюсь, что это так, — вздохнула Лика. — Слушай, Тём, можно одну просьбу?

— Хоть две.

— У тебя фотографий не сохранилось, со школы или просто, где мы есть?

— Должны быть, — неуверенно сказал Воропаев, — надо в шкафах порыться.

— Поройся, а? У меня ни одной нет, все порастерялись. Хочется детство вспомнить, посмотреть, какими были...

— Честное слово, должны быть дома, мать их еще вечно в альбомы собирала. Надо поискать, — повторил он. — Я найду.

— Спасибо.

'А ты повзрослела, Ландышева. И поумнела, и погрустнела. Чутье женское появилось, интуиция, раньше-то в основном другим местом думала. Хотя и я был не лучше. Как молоды мы были, как молоды...'

Он прислушался к ощущениям. Где-то в глубине души подняла свою пыльную голову старая любовь к Лике Ландышевой. Его первое потрясение, первая привязанность, бессонные ночи и отнюдь не детские желания. После школы их пути разошлись, но любовь никуда не делась. За время учебы он так ни с кем и не сошелся. Образ белокурой кокетки, 'своей в доску' девчонки, его Лики преследовал Воропаева до самой свадьбы с Галиной. Он считал себя однолюбом, пока Елена Михайловна не раскрыла ему глаза. Не любовь то была вовсе, а обычная магия. Это при том, что сама Ландышева даже валенок через ворота не бросала — не верила.

С Верой всё иначе, совсем-совсем по-другому, он чувствует. Лика ошибается.

— Тебе спасибо.

— За что? — спросила Леокадия уже без тени кокетства.

— За то, что ты есть.

Прощание вышло скомканным — оба совершенно не умели прощаться. Артемий взял с Лики слово не третировать интернов и остальной медперсонал, как можно меньше цитировать классику и вести себя прилично. Госпожа Мейлер надулась, но пообещала. Чего не сделаешь ради старой дружбы?

Воропаев покинул двадцать седьмую палату с двойственным чувством. У ординаторской его дожидалась Вера. Перерыв давно кончился, все спешили поскорей добраться до рабочих мест, отстреляться и уйти домой, а Соболева ждала. Беззаветная собачья преданность... Не заботясь о том, что здесь их могут увидеть, он заключил ее в объятия и поцеловал со всей нежностью, на какую был способен.

— Тебя давно ждут в педиатрии.

— Ждут, — эхом отозвалась она.

— Но здесь ты нужнее. Пойдем, нам надо поговорить.

* * *

Печорин лежал на кровати, смотрел в потолок и курил, стряхивая пепел на ковер. С тех пор как ушла Инесса его мучила бессонница. Зачем любить, зачем страдать? Бери друзей, пойдем... Э-э-э, вернее, зачем страдать, если прошлого всё равно не вернешь? Евгений понимал это рассудком, но душа, приколоченная гвоздями вампирская душа противилась, надеялась на лучшее. Сердце — не тот орган, которому следует доверять, поэтому он перекладывал ответственность на душу, вроде как с нее спросить нестыдно. А, может, всё дело в том, что Печорина нередко одолевали сомнения: есть ли оно у него, сердце? Не тот насос для перекачки крови, который винят во всех грехах, но чувства...

"А не взять ли мне снова отпуск? Повидать Рейчел, детей? Единственные на этой земле родные лю... вампиры. Почему нет?! Надо развеяться, прийти в себя, — Печорин вновь стряхнул пепел и потушил сигарету. — Возьму, иначе труба: чокнусь или обращусь. Говорят, что мертвые чувствуют иначе. Не выход, нет, не выход..."

Размышления прервал звонок в дверь. Кому он мог понадобиться в первом часу ночи? Оставив окурок на тумбочке, Печорин поплелся открывать, попутно вспоминая, во что он одет и одет ли вообще.