Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Поняла, рыбонька? — баба Клава зевнула в кулачок и поправила цыганские юбки. — Опростоволосилась ты.

— МОЛЧАТЬ! Знай своё место, — процедила Бестужева, нависая над старой аферисткой. — Помни, почему ты до сих пор здесь и... будь благодарной!

— Да благодарна я, благодарна, чего ж орать-то? — залопотала бабуся. — Ишь чаго удумала, кричать на бабушку! Ты б лучше подсуетилась, лапушка, где тебе нужную кровушку сыскать. Вариантов не так много-то.

— А чего ж тут думать-то? — передразнила Ирина. Промокнув амулет накрахмаленной салфеткой, она повесила его на шею. Погасила огонь в котле, набросила на посудину невидимость — Ульяна!

— Да, госпожа, — из смежной с кабинетом комнатушки выглянула девушка.

— Не приседай, — усмехнулась Ирина, опираясь на спинку кресла бабы Клавы. — Планы изменились. Вели позвать мне Галину Николаевну.

— Как прикажете, госпожа, — Ульяна склонила голову, пряча глаза. Служба у старухи научила её многому, в том числе реверансам, кадрили и лицемерию. — Случилось что-то непредвиденное?

— О да. Я решила дать тебе вольную.

Нет, не может быть! Здесь наверняка какой-то подвох.

— Никакого подвоха, — ведьма улыбнулась ласково, как любимой племяннице. — Выполнишь последнее поручение, и ты свободна как ветер. И благоверный твой свободен.

— Что я должна сделать? — вырвалось у нее. Почти свободна! Почти у цели...

— Маленький, но приятный моему старому больному сердцу пустячок, — на массивной дубовой столешнице теперь стоял флакон. Ульяна невольно залюбовалась игрой граней горного хрусталя. — Не позже пятого дня седмицы он должен быть наполнен.

— Зачем же так спешить, милая? — вмешалась старуха. — Времечко пока терпит.

— Не позже пятого дня седмицы, — повторила Ирина, игнорируя бабу Клаву.

Девушка вздрогнула: поняла, что перед ней. Жертвенный флакон. Подавив желание зашвырнуть его куда подальше, она спрятала сосуд в сумочку на поясе.

— Чья кровь вам нужна? — Ульяна искренне надеялась, что на этот раз предатель-голос ее не выдал.

— Прояви врачебную смекалку. Вариантов всего три, выбирай тот, до которого легче добраться. И запомни: чем больше крови, тем лучше.

Ульяна не была дурой. Аналитический склад ума помог быстро вычленить необходимую информацию.

— Нет! — твердо сказала она.

— Что ты сказала?

— Мы так не договаривались. Убить человека...

— Успокойся, вдохни через нос. Вот так. Никто и не просит тебя убивать, глупышка, — Бестужева похлопала Ульяну по плечу и незаметно отряхнула ладонь. — Мне всего лишь нужна кровь, и не важно, как именно ты её пустишь.

— Я не смогу, — прошептала нерадивая служанка. — Пошлите кого-нибудь другого.

— А вот это, милая, уже не тебе решать. Разумеется, я могу послать Джоанну, Ренату или даже Роберта, но, боюсь, после их визита крови будет слишком много, — голос Ирины затягивал, обвивал смертоносными кольцами. Ульяна лишь бессмысленно кивала. — Впрочем, если ты настолько слабонервна, то можешь остаться, однако учти: свободу в таком случае обретешь в одиночку.

У нее снова есть выбор, но выбор в духе Ирен — очевидный. Как она могла подумать, что получит иной?!

— Вот и умница. Одна ты, понятное дело, не пойдешь. Еще заблудишься ненароком, к чему нам эти недоразумения? Тебе любезно проводят Матвей и Рената. Во избежание... ммм... возможного конфуза.

— Как вам угодно, госпожа.

— Ступай, — Ирина опустилась в мягкое кресло, — и позови мне Уютова и Галину.

— Будет исполнено.

Ульяна быстро шла по коридорам, стараниями ведьмы превращенным в аналоги галерей Зимнего дворца. Лепные золоченые орнаменты, величественные гранитные колонны, статуи белого мрамора. Всюду мрамор, всюду паркет, старина и роскошь. Но девушка ничего этого не замечала. Нет. Нет! Только не Рената! С Матвеем еще можно договориться, он из "молодых" и пока не настолько предан старой мегере. Вполне вероятно, что Ульяна посулит ему больше, и вместе они смогут одолеть Ренату...

— Галина Николаевна! Галина Николаевна, подождите, пожалуйста!

Та задержалась у входа в галерею и терпеливо ждала, пока добежит запыхавшаяся девушка.

— Слушаю вас, Ульяна Дмитриевна, однако у меня мало времени.

— Я вас не задержу, — Уля набрала в грудь побольше воздуха. Не примечательный золоченый лист в виноградной лозе залепило куском пластилина. Галина этого не заметила. — Хозяйка просила передать, что очень занята и не сможет принять сегодня. Она велела вам и вашему сыну немедленно покинуть город.

— Зачем? — удивилась женщина.

— Все указания будут позже, — ну давай же, иди! Старуха ведь для тебя авторитет. — И она... она сказала, что ваша часть сделки на данный момент выполнена.

— Спасибо за информацию, Ульяна Дмитриевна, — протянула Галина, — но, думаю, она всё же согласится меня принять. Всего хорошего.

— Галина Николаевна!

— Всего хорошего, Ульяна Дмитриевна, — не скрывая раздражения, повторила та.

Уля скрипнула зубами. Хотела как лучше, а получилось как всегда. Но Галина не из болтливых, может, и пронесет. Пятый день седмицы — пятница, время пока есть. Необходимо пообщаться с Матвеем до наступления темноты.

* * *

Желая только усыпить мужа, я позорно уснула рядом с ним, а проснувшись, почувствовала себя гостьей солнечного юга — так было жарко. Выбраться из кучи колючих одеял помешала стальная хватка моего благоверного. Спал он крепко и просыпаться в ближайшие пару часов не планировал. У меня же от стоявшей в комнате духоты ум за разум заходил, трикотажное платье противно липло к телу.

Артемий завозился рядом, уткнулся носом мне в бок. Сопит. Рада, что ему легче. Будить рука не поднимается, но надо: "Вера-два" лекарства принесла. Температуру, опять же, надо смерить... Я дотронулась до его лба. Теплый! Не пышущий жаром — просто теплый! И волосы влажные. От радости едва не свалилась с дивана. Мы на правильном пути!

"Тёма? Тём, пора вставать", — я не надеялась, что услышит, но Артемий проснулся.

— Привет.

"Привет. Тебе лучше?"

— Намного, — он прижал меня чуть крепче.

"Отпустишь? Я тебе чаю налью, процедуры все приготовлю..." — задумчиво гладила его плечи, спину, от ключиц к лопаткам. Денек для верности выждем и будем выгонять этот ужасный кашель. Воропаев, даже когда курит, не кашляет, а здесь жутко так, как в дно пустой бочки бьет. И головные боли оттуда же, из-за кашля.

— Иди, Вер, — он отстранился, — ты лучше меня знаешь, что делать.

Я уловила странную нотку в голосе, но предпочла встать и заняться первоочередным. "Утром деньги, вечером стулья". Сейчас важно поднять мужа на ноги.

Вот зря я заикнулась! Стоило отлучиться на каких-то жалких десять минут (бульон подогреть, чай заварить, отщелкать нужное количество таблеток), как мой неугомонный умудрился подскочить, напялить на себя то, что первым свалилось из шкафа, и уже спорить с кем-то по сотовому. Зуб даю, на том конце провода Печорин.

— Я перезвоню, — телефон нырнул обратно в сумку.

Глаза честные-честные, как у Наполеона после принудительной диеты и последствия оной в виде испорченной обуви. Думала, прибью мужа нафиг! Так наплевательски относиться к собственному здоровью!

"Воропаев, ты... ты...!"

— Знаю, знаю, наглая бесстыжая выхухоль, — закончил он. — И жутко самодовольная.

Улыбался при этом так радостно, буквально светился, что сразу расхотелось на него сердиться.

"Не смешно! Марш в кровать, или я..."

— Поставишь носом в угол? Отшлепаешь?

"Наивный! — устроила на столе поднос, аккуратно поправила сдвинувшуюся чашку. Стол по мановению руки прошествовал к дивану. — Я просто-напросто позвоню Славе с Толяном и вызову их сюда. Пускай они тебя лечат, а я полюбуюсь. Может, даже на видео сниму, в назидание. И в Интернет выложу".

— Ты этого не сделаешь! — испугался Воропаев.

"Сделаю, если не прекратишь геройствовать, — мрачно пообещала я. — Ничего не знаю, но чтоб хотя бы половину съел".

Он покорно придвинул к себе поднос, зачерпнул ложкой бульону. Энтузиазма ноль.

— Ты сама-то хоть ела?

Я кивнула, ставя мысленный блок. Воротит меня от еды, видеть её не могу. Пила, как ненормальная, литрами, но от одного запаха съестного становилось тошно.

— Не умеешь ты врать, Вера Сергеевна. Пока себе не нальешь, даже не притронусь, — Воропаев демонстративно отставил тарелку. На принцип идем?

"Тём, я, правда, не хочу, а тебе надо".

— То же самое могу сказать я. Давай-давай.

Одну пиалу в общей сумме мы одолели, затем я буквально залила в него чай с малиной и медом и накормила пилюлями. Тут требовалось внимательно следить, чтобы чай случайно не испарили заклинанием. Знаем, плавали. Артемий мог вытерпеть почти всё, но древний индийский напиток, по собственному признанию, будил в нем четкий рвотный рефлекс. Не зажимать же ему нос, в самом-то деле! В итоге сошлись на трети кружки.

Ликование от того, что мужу стало лучше, компенсировало и подколы, и капризы. Ртуть в термометре опустилась до отметки "тридцать семь и три", озноб прекратился, а кашлял Воропаев уже не так сильно, как сегодня утром. Голова немного побаливала и ломота в костях никуда не делась, но по сравнению с тем, что было... "Чудеса!" — сказала Люба.

Из своих норок повыползали Арчибальд и домовые. Люсьена на радостях замесила тесто для пирога, Никанорыч объявил внеплановый День трезвенника, а пес приволок нам свой поводок. Опять "Веру-два" на помощь звать?

Строго наказав домашним духам следить за хозяином, я спустилась во двор. Арчи мигом обнюхался со знакомыми собаками, шугнул кошку с мусорных баков и потрусил в кустики. Культурный он у нас, свою детскую привычку "на всё, что вижу" давно бросил.

Той четверти часа, что меня не было, Артемию хватило за глаза. Успел и помыться, и побриться, и переодеться, и пару сигарет выкурить. Нет, пора вешать на грудь табличку: "Замужем за камикадзе. Горжусь!" Или футболку в интернет-магазине заказать?

— Теперь я понимаю, что чувствуют больные, — поделился Воропаев, щедро отрезая мне пирога. — Честь им за это и хвала! Я б давно сбрендил, каждый год так болеть.

На первый взгляд, болезнь безоговорочно капитулировала, но я продолжала кормить Артемия лекарствами, заставляла полоскать горло через каждые полчаса, а вечером от души растерла водочкой. Бедный Никанорыч чуть не расплакался: так бездарно переводить продукты! Горчичники поставила, держала до красноты. Терпи, казак, по-другому никак. Завтра продолжим, послезавтра посмотрим.

Спать легли вместе. Я собиралась трусливо улизнуть на диван, но совесть не позволила. Нужно поговорить, извиниться. Откуда бы ни взялась странная болячка, мое поведение ей поспособствовало, ведь это из-за меня Артемий не спал ночами и практически не ел, из-за меня извелся. Только что ему сказать? Может, лучше не лезть пока? Он же прекрасно понимает, что я чувствую. Кому станет легче от моих оправданий?

— Я всё понимаю, Вер, только не пугай меня так больше, — попросил он.

"А ты — меня. Чуть не умер с этой температурой. Как представлю, что ты умереть мог...".

Слезинка сползла вниз по щеке и запуталась в волосах, вторую впитала ткань свежей наволочки. Повезло, что в комнате темно, а носового хлюпанья в мысле-речи не слышно.

— Да я тоже хорош, — вздохнул Артемий. — Крышу сносит, когда дело касается тебя. Нас.

Муж вдруг оказался совсем близко, развернул лицом к себе и обнял, смахивая поцелуями соленые капли. Я не противилась. Пальцы зарылись в волосы, губы нашли мои. Он целовал меня, сначала нежно, затем прерывисто и жадно. Лямки моей ночнушки поползли вниз, заставляя поежиться от предвкушения. Но когда его губы коснулись груди в такой трогательной и желанной ласке, я отстранилась. Вспомнила.

"Подожди... не надо".

— Почему? Ты не хочешь?

"Очень хочу, но не надо. Ты еще не здоров, вдруг сделаем хуже..."

Воропаев застонал.

— Женщина, твоя логика однажды вгонит меня в могилу!

Давая понять, что он думает о внесезонных обострениях щепетильности, Артемий отпустил ровно настолько, чтобы получить возможность снять с меня ночную рубашку. Вроде как ни надобности в ней, ни пользы. Сердце ухало не в горле даже — в животе, если подобное анатомически возможно. Я была взбудоражена, буквально пьяна, напряжение минувших дней настойчиво требовало выхода. Ни о чем не думать, обо всем забыть. Мы обязательно поговорим, но потом, потом...

Никаких роковых откровений в этом раз не пришло. Я просто забылась, с головой погрузившись в пучину, отдавая себя без остатка. Горячее тело мужа, как натянутая струна; знакомый запах шампуня, мыла и самого Воропаева, совсем немного — спирта и лекарств. Ласки становились всё более осязаемыми. Никто не знал моего тела лучше, чем он. Ни одной неверной ноты: когда не надо, Артемий прекрасно себя контролирует. Ему и в голову не придет забыться во мне.

"Ошибаешься, — муж уложил меня на спину, ухватил за запястья, прижимая их к постели, — я забываюсь в тебе всякий раз, и хваленый самоконтроль летит в тартарары. Ты необыкновенная, — его губы гладят мои, чуть прикусывают и отпускают, — волшебная, — долгий, очень долгий поцелуй в шею, — прекрасная..."

Я не знала, о чем он думает, слыша лишь то, что мне соизволили сказать. Прикрыв глаза, позволила делать всё, что заблагорассудится, тихонько постанывая, когда не оставалось сил сдержать стоны. Пришлось отбросить мысль, что мой любимый изменит своему извечному "не идти на поводу" и сделает всё быстро, резко, даже больно. Это меньшее, чего я заслуживала, и морально была к этому готова. Однако нет, меня лишили такого искупления грехов: он действовал очень бережно, страшась причинить хоть малейшее неудобство, не говоря уже о боли. Впервые в жизни меня так самоотверженно любил кто-то, кроме родителей. Любил, ничего не требуя взамен. Любил за то, что я есть.

"Ты для меня — всё. Моя семья, моя жизнь. Так будет всегда".

Перед глазами полыхнуло, и я вскрикнула. Сердце колотилось не только в животе — повсюду, дыхание срывалось, было удивительно хорошо, но сегодня к наслаждению примешивалось острое чувство вины.

"Я так скучал по тебе..." — даже мысли, и те усталые.

Перебралась к нему на грудь, оплела руками и ногами. Я тоже скучала, хороший мой.

Артемий уснул, прислонившись лбом к моему плечу, очень быстро, как добрая фея палочкой махнула. Дар ему какой-то дан, счастливый. А я не разрешила себе спать, охраняя его сон, изредка целуя, вдыхая запах. Кожа под пальцами была мягкой, теплой и немного влажной. Как хрупки и уязвимы те, кого мы любим! Как легко оступиться, всего единожды, и пасть. Четыре дня назад я чуть тебя не потеряла. Любимый мой, родной, прости меня... Пока ты в одиночку тащил нас обоих, я облачилась в рубище и посыпала голову пеплом. Любой бы сорвался. Никогда больше тебя не оставлю. Хватит с нас страхов и потерь, довольно! Люди не зайцы, чтобы отсиживаться в кустах, и я не буду.

Воропаев утомленно вздохнул во сне и прошептал моё имя. Со шкафа негромко запел Никанорыч, что-то грустное, лирическое, тягучее. Пьяно икнул, выругался и захрапел. Внеплановый День трезвенника можно считать официально закрытым.