Мелодия дутара спускалась вниз по лестнице звуков. В самом низу ритмы встретились в последний раз и растворились в тишине. Воротник рубашки давил горло. Он поднялся на ноги, осторожно вышел из комнаты, и по переходам поднялся на крышу крепости.
Повеяло прохладой. Дневные облака уже разошлись и над головой нависало сводом мерцающих огоньков чистое небо. Облокотившись на парапет, он закурил чируту, следя глазами, как уплывает на север и тает среди звезд струйка дыма. По ночам ветер почти всегда дул с реки. Он рассматривал черную громаду крепости, припавшую к земле у его ног.
Первоначальное, совсем небольшое здание было построено в шестнадцатом веке, на самой заре Могольского владычества, одним из Раванов. К наружным укреплениям явно приложил руку французский инженер — Притви Чанд утверждал, что уже при другом Раване, в 1710 году, один из учеников Вобана был приглашен перестроить крепость. Ее по очереди брали все снова и снова мараттхи, раджпуты, Моголы и, наконец, англичане. Уже пятьсот лет Раваны управляли из нее своими владениями: как самодержавные владыки, как наместники Моголов и данники мараттхов, и наконец как пленники и игрушка англичан. Их хватка то ослабевала, то усиливалась вновь, но никогда не исчезала совсем. Крепость продолжала жить вместе с ними. Рани по-прежнему давала аудиенции в огромном нижнем зале; по переходам по-прежнему сновали солдаты и слуги; и хотя сейчас темницы пустовали и населяли их только летучие мыши, но разные мелочи — запах аммиака, кучки обызвестковавшегося кала по углам — свидетельствовали, что еще недавно, может быть, только вчера или в прошлом месяце, в них были заключенные, и что они будут и впредь.
Но на самом деле крепость умирала — вся эта громада влачила призрачное существование. Родни медленно прошел по дорожке вдоль парапета и остановился у южного фасада, над гаремом. Фонтаны, когда-то услаждавшие скучающих женщин, высохли; мраморные беседки, выстроенные в подражание Эль Хадамайну, обезлюдели. Князья умерли, былые споры улеглись. Вокруг него теснились толпы владык, бесследно исчезнувших в водоворотах истории и ныне лишенных всего, неподвластных времени. Каким великолепным сплетением шелка и стали все это было когда-то!
Он вздрогнул, ощутив костями веяние смерти, думая о древесных корнях, проросших сквозь каменную кладку, о листьях лилий и речных водорослях, которыми заросла вода у подножия бурого утеса. Прошло по меньшей мере пятьдесят лет с тех пор, как лодки с балдахинами последний раз увозили по реке раджу и его придворных. Теперь собаки то и дело бегали взад-вперед через калитку, проделанную в главных воротах, и задирали ноги под аркадами, а под северной стеной смердела помойка. Когда-то роскошные мундиры солдат личной охраны висели лохмотьями.
Очертания земли проступали густой чернотой на черном горизонте. Он смотрел, как мерцают караульные огни в его лагере, в миле вверх по течению.
Он никогда не разговаривал с нею по ночам, и сам не знал, почему ожидал ее прихода. Облокотившись на парапет, он повернул голову. Она была здесь — бледный овал лица в слабом сиянии золота и серебра. Сари окутывало ее плечи, в разделявшем черные волосы проборе светились звездочки, черные глаза были устремлены на него — и никогда еще они не казались ему такими огромными и выразительными. Губы выкрашены темной помадой, на лбу нарисован круглый красный знак касты, а на правой руке искоркой огня горит рубиновое кольцо. Он знал, что она вовсе не удивилась, застав его на крыше.
Она оперлась на парапет рядом с ним и, с минуту помолчав, мягко спросила:
— На что вы смотрите?
— На огни. Там мой лагерь.
Она непринужденным движением положила руку ему на рукав.
— Почему вы не позволяете мне поехать посмотреть на него? Это же мои владения. Я хочу знать, на что похож сипайский лагерь. Покажите мне его завтра — прошу вас.
Он улыбнулся и глубоко втянул дым в легкие.
— Нет, мадам. Этого я делать не стану.
Он почувствовал, как она на мгновение напряглась и тут же расслабилась. Она вздохнула, не убирая руку с его руки:
— Простите. Временами я забываю, что ваша английская Компания мне неподвластна. Но мне так хочется это знать. Я никогда не была ни в одном лагере — мне не позволяли. Когда в понедельник я отправлюсь на Кишанский водопад, это будет в первый раз. Расскажите мне о своем лагере.
На берегу реки светились во мраке огни, и он тоже уже был там. Лицом к воде выстроились в один ряд палатки, вдоль них ходили часовые; то и дело у Обезьяньего колодца вспыхивали ссоры обезьян; с того берега раздавался певучий кашель леопарда; солдаты спали. Вряд ли ее интересовало это. Он стал отвечать, делая перерывы между фразами. Она хорошо, хотя и чересчур правильно, говорила по-английски, и легко понимала английскую речь, только говорить надо было медленно.
— Самое интересное вы уже пропустили — выбор места и установку палаток. У нас сипаи начинают ставить палатки все одновременно, по сигналу трубы, причем команды стараются опередить одна другую. Потом они окапывают их канавками для стока воды и это их всегда очень веселит — не знаю, почему. В одной палатке я сплю, другая служит мне канцелярией, а еще я в ней отдыхаю и читаю. Когда нет дождя, я ем на воздухе. Сипаи лепят для меня около одной из стен палатки очаг из глины. Денщик вместе с носильщиком расстилают внутри мои циновки — прямо на траву. В тот день, когда мы разбивали этот лагерь, Рамбир изображал бродячего пуштунского торговца коврами. Не знаю, видели ли вы таких, но обычно в холодный сезон их приходит с севера великое множество. Он помахивал циновками и издавал булькающие звуки, словно вытягивая ноги из густой грязи. Именно так, по их мнению, говорят пуштуны и это их всегда забавляет. Все сипаи, которые могли его слышать, не переставая работать, давились от смеха. Но Рамбир — великий насмешник, и этого ему показалось недостаточно. В свою тарабарщину он всунул одну вполне разборчивую фразу: 2Великолепные ковры — для вас по восемь анн — для сахиба по восемь рупий!" И все искоса глянули на меня, чтобы определить, понял ли я, в чем соль.
Он рассмеялся, согретый воспоминаниями.
— Потом мы очищаем лагерь от камней и устраиваемся со всеми возможными удобствами. Знаете, некоторые офицеры навешивают на свои палатки стеклянные двери. Когда больше нечем заняться, я чищу ружья. По вечерам ко мне в палатку приходят туземные офицеры, и я сижу, вытянув ноги, в расстегнутой рубахе, пока мы обсуждаем, что делать завтра и все такое. Иногда, когда становится прохладно, приходится накидывать шинель.
— А когда вы начинаете работу?
— Пока еще довольно поздно. Ни медник, ни горячечник еще не начали петь, а именно их пение означает начало жаркого сезона. Подъем пока еще трубят в шесть, первое построение — в семь, но скоро я перенесу их на час раньше. Сейчас к одиннадцати уже припекает вовсю. Мундиры у нас толстые и мы обливаемся в них потом. Это хорошая жизнь, самая лучшая, какая может быть. Под деревьями вьются летучие мыши. В сумерки я вслушиваюсь в реку. Крепость оттуда кажется особенно большой, черной и квадратной. Боюсь, что так она мне нравится больше, чем изнутри.
Она сняла руку с его рукава и поправила сари так, что оно скрыло обращенную к нему часть лица.
— Что-то похолодало. Вы видите мою страну как человек, рисующий картины, а ведь вы солдат. Величайший герой в нашем роду был похож на вас. Его звали Рудрапарсад Раван. Вы знаете, что я тоже принадлежу к роду Раванов, только к другой ветви? Впрочем, откуда чужеземцу — нет, это неправда! Никогда англичане не были здесь совсем чужими, и никогда не будут. Хотя я хотела бы думать иначе.
Ее тихий, взволнованный голос замер. Спустя минуту она заговорила иным, легким тоном.
— Мне следовало бы родиться мужчиной. Здесь пахнет гораздо лучше, чем от женщин в гареме — фу! Вы помните охоту с гепардом? Правда, Родни, это было великолепно?
Он кивнул. Это было в конце января. В шесть утра охотники собрались на крепостном дворе. Ему вспомнился холодный звон фонтана и неясные очертания трех огромных слонов, беззвучно переступавших с ноги на ногу и помахивававших хоботами. Всю дорогу их окружали затихшие поля. Слоны, покачиваясь, шли по мелководью тумана. За их спиной первые лучи солнца залили стены крепости бледным сиянием. Поскрипывали паланкины, проплывали мимо лачуги и деревья; все молчали. Шумитра, крепко держась за плетеный край паланкина, втягивала ноздрями свежий утренний воздух.
Через милю они оказались в рощице из семи высоких деревьев и семи деревьев пониже. Это был Обезьяний колодец, находившийся прямо позади его лагеря. По обе стороны дороги валялись куски плит — остатки развалившейся облицовки колодца. Среди ветвей что-то лопотали, пронзительно вскрикивая, серые длиннохвостые обезьяны-лангуры. Место когда-то получило название в честь их предков. Она молча показала на колодец; в трех футах над землей раскачивалась черно-оранжевая голова. Горло кобры было окрашено в золотисто-желтый цвет, а оливково-зеленая, с белыми зигзагами спина терялась среди камней. Полностью раскрыв капюшон, змея следила, как слоны проходят мимо. Когда они миновали ее, Родни оглянулся и увидел, как она развернулась, и как зеленый канат заскользил по пыли. Обезьяны залопотали громче.
Помнил ли он все это? Когда она обращалась к нему "Родни", это означало, что она пытается встать на чужую точку зрения и увидеть все так, как видит он, англичанин.
Он снова кивнул.
— Конечно, Шумитра. И знаете, что мне напомнила это охота? Гобелены в зале для аудиенций.
В тот день сквозь подзорную трубу он увидел сцену на гобелене. Бежала антилопа, следом за ней бежал гепард — а гепард бегает быстрее всех животных на свете. Назвать это настоящей охотой было нельзя, но это было прекрасно. В своей симметрии погоня уже не воспринималась как движение — в памяти Родни остались только застывшие силуэты. Не ужас, а игра в ужас под утренним солнцем; не движение, а уток бега, скользящий по основе земли. Казалось, обе фигуры все еще вышиты в той долине, и антилопа продолжает бежать и продолжает жить.
Он сказал:
— Скоро все кончится. Мне надо возвращаться. После этого в Бховани будет скучновато. Я обязан всем вам, мадам. Не знаю, как благодарить вас.
Она не ответила. Все скоро кончится... На самом деле все уже кончилось — кончилось тогда, когда стали съезжаться на охоту раджи. День за днем они все прибывали, со своими лошадьми, слонами и разукрашенными повозками. С дальнего юга прибыл великий Джамалпур; в востока — раджи Гангоха, Тикри, Гохана, Килои, Мамакхары и Ганешгара; с северного Пятиречья, из Пенджаба — правитель сикхов, повелители Пиллоры и Тарн Тарана; мусульманские навабы Джелалабада и Пуркхи; раджа Лалкота с огромной свитой — ему не пришлось совершать далекое путешествие, потому что Кишанпур и Лалкот разделяла только арендованная территория Бховани; раньше они граничили.
Во времена его отца князьям ни за что бы не позволили устроить такое сборище. Это означало бы, что готовится заговор или война. Но теперь — Компания была сильна, и раджам дозволялось потешить себя большой охотой на тигров.
Рани внезапно сказала:
— Англичане... они все появятся завтра. С вице-губернатором из Агры я уже знакома, и, само собой, с мистером Делламэном. Кажется, я видела и толстого полковника — Бул...эстрода? Остальных я не знаю. Среди них будет генерал-майор из Гондвары. Что он за человек?
Родни рассматривал горку пепла на чируте. Хотел бы он знать, что у нее на уме. Что-то совершенно непредсказуемое — может, лучше этого и не знать. Он решил, что она хочет дать ему возможность за болтовней скрыть свою печаль и подавить чувства. Он ответил легко и небрежно:
— Сэр Гектор Пирс? Он принял командование в Гондваре в прошлом ноябре. На службе Короны. Кажется, пехотный генерал. Ростом как раз вам до колена, мадам, и известен под несколькими прозвищами — Баронет, Наполеон Ничтожный ...
-Он хороший генерал?
Он поднял глаза, изумленный тем, с каким почти не скрываемым жаром она задала свой вопрос. Он понятия не имел, какой из Пирса генерал: в Крыму тот, похоже, не сражался, а что касается Индии, то тут он был и вовсе не известен. Он сказал:
— Не знаю. Могу сказать одно — он не так-то прост. Я его видел только однажды. Я как раз муштровал своих людей на плацу в Бховани и даже не знал, что из Гондвары приехал генерал. И вдруг увидел коренастого коротышку, ростом футов пять, в простом коричневом костюме и черном цилиндре. Он стоял на переносной подставке, которую, наверно, его грум всюду таскает за ним. Под мышкой он как саблю держал сложенный зонтик; руку спрятал за отворот сюртука и слегка выставил вперед челюсть — точь в точь как на изображениях Наполеона. Позади стоял грум, придерживая его коня — серого жеребца по меньшей мере шести футов в холке. Несколько моих сипаев, из тех, что были свободны от дежурства, присев перед ним на корточки, робко его рассматривали — и я их не виню. Он не обращал на них никакого внимания. У него было одутловатое лицо, нос крючком и широкая борода. Конечно, я сразу понял, кто это, потому что о нем много острили еще тогда. Мне захотелось засмеяться.
Он повернулся, бросил окурок чируты за парапет и проследил взглядом, как падающий огонек исчез под стеной.
— Я подошел, чтобы отдать честь. И тут мне расхотелось смеяться. У него ледяные глаза; он очень вежлив, всегда говорит только шепотом, улыбается заученной улыбкой, но что за ней скрывается, постигнуть невозможно. Мы немного поговорили, потом он взобрался на свою огромную лошадь и поскакал к Хребту со сложенным зонтиком под мышкой. Я стоял и смотрел ему вслед. По сю пору не знаю, то ли мне очень хочется узнать его поближе, то ли наоборот — никогда больше не видеть.
Больше он ничего не мог из себя выжать; по правде говоря, сейчас сэр Гектор его вовсе не интересовал. Надо было заканчивать разговор, прощаться и возвращаться в лагерь. Его окутывало знакомое тепло присутствия Шумитры: часы, проведенные ими вместе делали естественной эту встречу в такой час и в таком месте. Он понимал ее; они были друзьями на условиях, устраивавших обоих, хотя никогда не обсуждавшихся вслух.
Теперь его не волновало, убила ли она на самом деле своего мужа. В Кишанпуре сама мысль об убийстве не вызывала внутреннего протеста. К тому же, думал он, старый раджа мог попытаться унизить ее самым скотским образом, и только ей это было известно. Конечно, ей достало бы решимости для убийства — но только в гневе, или, быть может, из-за любви, или из-за этих кишанпурских земель. Она не могла бы убить для себя.
Их дружба существовала внутри определенных границ. С одной стороны, она никогда не обсуждала с ним действительно важных проблем княжества, хотя ему хотелось бы поговорить с ней о вещах, которые были так близки к ее сердцу. Как-то он видел, как она рассеяно гладила шероховатую стену крепости, как будто это была щека ее ребенка. Эту границу выстроила она. Он полагал, что она опасается английского вмешательства и никогда не заговаривал на запретные темы.
