Наутро Этле пришла к нему.
— Кто?! — закричала она, бросив один только взгляд. Кажется, выглядел он препаршиво.
— Тихо, не волнуйся. Я просто чем-то отравился вчера, и ночь ужасно прошла, — криво усмехнулся уголком рта. — Такая мелочь не стоит твоего беспокойства.
Этле смотрела на угол кровати. Несколько пятен крови они вчера не заметили...
— Ты... А ну говори быстро, кто посмел к тебе прикоснуться! — взвилась сестричка похуже разъяренной кессаль. — Это наверняка кто-то из их поганого Совета, больше никто сюда не допускается!
— Успокойся, — юноша, стараясь скрыть слабость, подошел к окну, выглянул в сад — лишь бы сестра лица не видела, врать в глаза тяжело. — Никто не причинил мне вреда. У меня пошла носом кровь, клянусь тебе!
— Если кто-нибудь посмеет тронуть тебя еще раз, я... я не знаю, что сделаю! — пылко заявила Этле, и он понял, что с Югом ее теперь примирить вряд ли получится.
**
Охрана заложников не могла не пропустить юношу, которого боялась до дрожи — но не могла и молчать. Так что Ахатта знал о визите Кайе уже через полчаса, еще раньше, чем ему рассказала Шиталь. И успел поговорить с внуком. Что произошло там, мог только догадываться — но был убежден, что на вопрос юноша ответит честно. Тот и ответил — и если из слов ничего особенного не следовало, следовало из тона и ставших очень злыми глаз.
Не ходи к нему, велел дед. Но внук не обратил внимания на его слова, отмахнувшись — впервые позволил себе подобное. Тогда после его ухода пришлось звать Къятту.
— Он убьет этого мальчишку, — сказал Ахатта, глядя на старшего внука как на врага. — Удержи его.
— А ты сам — не способен?
— Тебя сейчас не это должно волновать, — отрезал дед. — Нашел время мериться...
— Я поговорю, — примирительно сказал Къятта. — Не думаю, что все так серьезно, ведь держался же он несколько дней.
— Это меня и пугает.
Но разговора не вышло.
— Хватит уже. Больше не трогай его, — сказал Къятта, объяснив, как это было глупо.
Кайе отвернулся и какое-то время смотрел в сторону. Потом произнес:
— Нет.
— Что?
— Я сказал.
Рой мошкары, сорванной с места порывом ветра — столько же слов пролетели в голове у Къятты, и столь же бессмысленных. Он понял, что приказывать сейчас бессмысленно, мало кто слушает приказы, если факел привязан к хвосту. А спорить и убеждать еще того хуже.
Тогда Къятта вышел, и только утром сообщил младшему брату, что Совет принял решение по заложникам.
А Шиталь... Она, по крайней мере, надежна, а не только сильна.
**
Этле ночью спалось очень плохо, и проснулась она на рассвете. Так непохожи они были на родные северные, когда небо сперва светлеет над горами, потом розовеет, в темно-голубой и пунцовый окрашиваются облака, и, наконец, из-за гребней поднимается солнечная голова. Тут просто светлело, постепенно становились различимы большие глянцевые листья кустов снаружи... и все.
Отчаянно хотелось воли. Здесь было даже не погулять; ее бы выпустили, наверное, хоть и под охраной, но внутренности наливались каменной тяжестью, стоило представить — вот она идет по улицам Асталы, и все на нее глазеют. Сейчас, наверное, народу еще немного, но уже скоро все выплеснутся наружу.
С Айтли было бы легче, но он, кажется, спит... девушка попробовала сосредоточиться, так ничего и не поняла. Проклятый браслет мешал, а она и так чувствует брата хуже, чем он нее.
Но, может быть, если подойти к его покоям, то станет ясно. Она не разбудит, если и вправду спит, просто вернется к себе.
Чуть не наткнулась на того, что разглядывал ее на площади, уже откидывая полог на пороге собственной комнаты. Впервые он появился здесь — и как его пропустили? Ведь он не в Совете...
Не спешил, как другие, рассмотреть северную диковинку. Девушка отшатнулась, поняла — сама себя загнала в ловушку; в комнате поймать Этле ему не составит труда, а через окно не вылезти из-за кустарника.
Тяжелый пристальный взгляд, изучающий, как... как будто примеривается, откуда начинать снятие шкуры. От подобного сравнения Этле саму передернуло — отвратительно. Она стала еще дальше, к стене. Он так и остался на пороге.
— Не беспокойся, ты меня не интересуешь, — прозвучал голос, будто откованный из меди.
— А?! — испуганно вскинулась девушка.
— Я говорю — ты мне не нужна.
Повернулся, ушел. Она так и не отважилась выйти в коридор, пока не пришла толстуха-опекунша, вся, как обычно, в звоне золота, увела к теплому бассейну. Промыла девушке волосы пахнущей жасмином массой, и болтала без умолку. Пока северянка сохла у себя, ушла и вернулась с подносом еды. Настояла, чтобы Этле поела, и стояла над душой, пока та давилась южными яствами. А сразу после пришел другой человек, назвавшийся Хлау, и велел Этле следовать за ним. Протянул руку девушке:
— Пойдем.
Та брезгливо отдернула ладонь, обронила:
— Куда и зачем?
— Тебе все объяснят.
Девушка вышла, направилась к комнате брата, но, поравнявшись со входом, Хлау неожиданно ее оттеснил, не давая войти.
— Поторопись.
Поняв, что ее уводят куда-то в неизвестность, Этле попробовала сопротивляться: проскользнуть мимо пришельца, вывернуться, когда ухватил ее за руку; закричала, зовя брата. В ответ на это южанин попросту перекинул ее через плечо, и так принес прямо к грис, которую во дворе держал мальчик-прислужник. Этле посадили в седло, Хлау сел на вторую грис, не обращая внимания на протесты и вопросы девушки, и потянул скакуна за повод за собой. Так могли везти какой-нибудь вьюк, не обладающий разумом и чувством собственного достоинства. Во дворе не было никого, кроме них и мальчика, лишь две фигуры прошли у изгороди и скрылись. Заметив их, Этле устыдилась, что вопит, как попугай, замолчала. Девушка попыталась соскочить наземь, но грис быстро бежали, и она испугалась острых копыт. Попытавшись ответить на грубое обращение хотя бы высокомерием, она потерпела неудачу — трудно сохранить холодное презрительное выражение, когда тебя то взваливают на грис, то стаскивают с нее и волокут куда-то, приехав.
Северянка поняла только одно — это богатый дом. Очень богатый. Вряд ли что-то могло быть хуже. Дом — значит, доставить ее сюда — чья-то прихоть.
Этле столбом застыла посреди небольшого круглого зала. Рассыпавшийся смех вывел ее из оцепенения, и она приготовилась защищаться — хоть зубами, хоть чем. Потом сообразила, что смех принадлежит женщине, и, по видимости, молодой. Та змейкой вынырнула из-за узорчатого полога, пояс на тонкой талии зазвенел колокольчиками, совсем как ее смех.
— Ах, бедная ланка! — зубы ее, перламутровые, сверкнули в улыбке. — Какая ты встрепанная! Я Киаль. Ты Этле. Будем знакомы!
— Зачем меня сюда привели? — напряженно спросила северянка.
— Хлау просто грубиян, — ответила Киаль. — Ему велели тебя привезти побыстрее, он и привез... Тебе должен был встретить дед, как полагается, но его отвлекли срочным делом.
— Ничего не понимаю. Где Айтли? Верните меня к моему брату или же приведите его сюда. И если тут кто-то вдруг заботится о нашей безопасности, зачем хватать меня, словно мешок с отрубями?
— Мешооок? — проговорила — пропела Киаль, и нахмурилась, — Это уж слишком. Я не подпущу к тебе никого из этих... — она запнулась, пытаясь подобрать слово, видимо, резкое, но такое не шло с языка.
— Твой брат у Шиталь Анамара, — сказала она. — Совет решил, что всем будет полезно, если вы познакомитесь с нами, а мы — с вами. Все по-очереди примут вас... Но оставить вас вместе — это сделать один Род ответственным за ваше благополучие, на это Совет не пошел.
Что-то северянке не нравилось в ней. Похоже, Киаль часть правды скрывала, а может, прямо врала. Ночью они, что ли, собирали Совет? Или рано утром? За ней пришли после полудня. Такая спешка... И Ашиноль нарочно, что ли, время тянула, не давая заглянуть к Айтли?
— Я останусь тут, только если смогу видеться с братом, — сдержанно сказала Этле.
— А вот это не знаю. Дед вряд ли позволит. Сама посуди — неужто таскать вас через весь город? Нехорошо. — Южанка поправила выбившиеся из-под обруча тяжелые блестящие пряди. На руке блеснул золотой знак, и Этле будто шершень ужалил. Тот, который приходил утром, который смотрел на площади — это его дом. Так вот зачем она здесь!
Этле прислонилась к стене, чувствуя, что вот-вот и сползет на пол; ноги перестали держать.
— Что с тобой? — озабоченно спросила Киаль. Теперь она не казалась подделкой.
— Я хочу... видеть главу Рода... твоего деда, — сказала Этле, ощущая, как жалко это звучит.
— Ты его увидишь. Тебя никто не обидит, — Киаль что-то поняла, кажется, встряхнула головой, рассыпая по плечам чуть вьющиеся шелковые пряди: — Послушай, ты гостья здесь. И моя личная гостья! Чуть подожди, ты и брата увидишь. А пока могу передавать ваши письма, девушки мои отнесут. Они верные, быстрые.
Пока шла в бесконечные глубины дома, ей чудилась знакомая с детства песня:
"Солнце во тьму уходит,
Выходит из тьмы, догоняет -
Опаляет черные крылья.
Золото в воду бросает,
По золотой дорожке
Снова летит к закату..."
**
Недавно такие пышные соцветия осыпались, листья поблекли, чуя дыхание засухи. Но огромные ароматные цветы с алыми лепестками от жары не страдали — их поливали щедро. Они покачивались вдоль дорожки, ведущей к золотистому дому на пригорке; Шиталь особенно любила их. Однако сейчас, идя мимо, не чувствовала спокойного удовольствия: знала, что за ней следят.
И все же прошла до фонтана, набрала воду в медный кувшин. Блики, игравшие на украшенной чеканкой поверхности, резали глаза. Шиталь подошла к маленькой клумбе, нагнулась — и пролила струйку из горла кувшина на черный ирис, невесть как занесенный в сердце Асталы. Ирисы любят воду...
Заросли таких же цветов — там, на стремнине, где много весен назад опрокинулась лодка... От воспоминаний дрогнула рука, и она плеснула воду на белую юбку. Голос раздался сзади, слишком резко среди журчащей воды и цветов.
— Аши, — произнесла-пропела она. Спокойно и равнодушно проговорила, кивнула приветливо — и неторопливо пошла назад к фонтану, бесшумная и гибкая, ничуть не удивленная, как он здесь оказался: значит, ускользнул от взоров охраны.
— Шамарайна аката чаина, — прошептал юноша, и швырнул вслед ей обломок янтарного браслета. Каменное полукружье перелетело через голову Шиталь и упало к ее ногам. Ненужный жест, лишний совсем... хватило бы слов.
Женщина тронула обломок пальцами ноги, повернула голову; нахмурилась, потом улыбнулась.
— Чей он?
— Неважно. Это мое право.
— Верно...
Он еще не успел получить свой браслет, обряд проводили раз в полгода. Но члены Сильнейших Родов, достигшие совершеннолетия, могли воспользоваться и чужими камнями... браслетами умерших родственников.
— Ты бросаешь мне вызов?
Уголки губ юноши приподнялись, точно зверь обнажил клыки.
— Зачем? — спокойно поинтересовалась Шиталь, ставя на землю кувшин. — Кого порадует, если мы все еще тут передеремся?
Спокойствие женщины подстегнуло хуже открытого пренебрежения, случись таковое. Сверкнули зубы в яростной, полузвериной улыбке:
— Кто-то останется.
— Ты?
— Может быть! — он смеялся в открытую, а потом прогнулся назад — и на месте юноши возник оскаливший морду зверь, сияющий черной шерстью под солнечными лучами.
— Что же... — Шиталь не сдержала вздоха. Прошло то время, когда Кайе мог послушать ее. И ведь, не усомнись она, кого стоит поддерживать и чем это грозит ее Роду, она могла бы приручить звереныша накрепко. Поздно...
Она тоже изогнулась — и приняла облик огромной итара, со сгорбленной холкой, с глазами цвета янтаря.
Энихи прыгнул — итара ушла вбок. Она была немногим меньше черного зверя, но заметно легче. Энихи метнулся к ней, полный молодой силы и ярости. У него было преимущество — длинные когти, и он нападал всерьез; задел ее бок — кровь окрасила светлую шерсть. Но итара вновь ускользнула. И снова... Она описывала круги по площадке, хотя была ранена. Понимала — энихи тяжелее, он возьмет верх, если ухватит ее. А вот кружить на одном месте энихи не приспособлен, и лапы его короче. И дождалась удобного мига: оказалась с ним рядом, вонзила зубы в плечо у шеи, рванула плоть зубами. На черной шерсти крови не было видно.
И опять прыгнул энихи... знал, что противнице недолго осталось держаться.
Прыжок оборвался вскриком — Кайе ударился лицом о камни, вскинулся, еще не понимая, почему он оказался в обличье человека. Со стоном юноша откинулся назад, стирая кровь с разбитого лица. Глаз не закрыл — смотрел на противницу. А она стояла перед ним и снова была женщиной-Шиталь.
На ее челле и белой распахнувшейся юбке тоже проступала кровь.
— Как ты сделала это? — спросил Кайе хрипло. — Почему я сменил обличье?
— Как зверю, тебе нет равных, — спокойно сказала Шиталь. — Как пламени тоже. Но как человеку еще есть чему поучиться.
— Почему не убила?
— Я не собиралась тебя убивать. Это ты хочешь, чтобы темный огонь сжег Асталу.
Повернулась и пошла прочь. Больно ей было, наверное — но шла прямо.
В бассейне с теплой водой сидел долго — целителя звать не хотелось, а теплая вода успокаивала боль. Но гордость ничем нельзя было успокоить.
Очнувшись от оцепенения, увидел, что вода в бассейне красноватая, но из раны кровь уже не течет. Потянулся за мыльным отваром — казалось, пыль тех камней не смыть с волос никогда.
Флакон был почти пустым.
Кайе кликнул кого-нибудь из слуг. Появилась девушка с новым флаконом, хорошенькая и кудрявая. Он ее не помнил — кто-то из свиты Киаль? Девчонка присела на край бассейна, протягивая флакон. Она улыбалась, но от нее веяло страхом. И жизнью — в противовес тем камням. Пальцы юноши сжались вокруг ее щиколотки. Она ахнула — и через миг полетела в бассейн.
Кайе подхватил ее, прижал к бортику. Смотрел в упор, но не ее видел. Совсем не ее, другую. Тонкая ткань подалась под пальцами, словно паутинка.
Девушка-служанка молчала, но он чувствовал ее дрожь. Это лишь подстегнуло. Отпустил девушку только тогда, когда понял — она потеряла сознание. Если бы не держал, упала бы и захлебнулась.
Вытащил, положил на бортик.
Ушел.
— Тебе мало тех, кого можешь взять в городе? Мало Чиньи? — впервые Киаль кричала на него, развалившегося на пятнистой шкуре. — Ты чуть не убил эту девочку!
— Служанка... полно, сестричка! Не так тяжело найти другую.
— Моя служанка! Она была под моей защитой, верила нашему дому, но ты...
— Лава вулкана не разбирает, что у нее на пути. Жива же осталась! — коротко рассмеялся. Сестренка швырнула в него головным обручем. Он поймал золотой обод, сжал в кулаке налобный цветок его. Золото смялось. Разжал пальцы — испорченное украшение упало на шкуру.
Киаль задохнулась и выбежала из комнаты.
**
Тейит
К Тейит привык незаметно — она не ошеломила яркостью так, как когда-то Астала, да и Огонек пришел сюда отнюдь не перепуганным ничего не знающим зверьком. Он сам хотел на север... сейчас казалось странным, что сумел уговорить и Седого придерживаться северного направления. А здесь слышал в голосах пренебрежение, когда говорили дикарях. Хоть и не за себя, но стыдился этого — разве не Белка совала ему в руку вкусного по ее мнению жука или съедобную шишку? Разве не Седой поделился шкурами — своей добычей? Разве не кормили его остальные?
