Как Веприк, сын Тетери, маманю спасал

— Ого! — сказал старец, подходя ближе. — Ущипните меня, чтобы проснуться!

— Уйди, дедушка, — забормотал Веприк, пятясь от лесного человека подальше. — Ни щипать, ни бить я тебя не буду. Не надо мне твоего клада. Оставь ты нас в покое.

Оглядев две оборванные, красноносые фигуры, дед весело сказал:

— Похоже, вы давно по лесу ходите. Вы откуда такие неприветливые?

— Я из Березовки, — ответил мальчик. — А ты что, можешь дорогу показать?

— А я из Рябиновки, — сказал дед. — Да вон она виднеется.

Теперь понятно было, что за деревьями темнели стены избушек и забор вокруг деревни и что находятся путники не в чаще, а почти на самой опушке.

— Дедушка! — со слезами закричал Веприк. — Я ж тебя за привидение принял!

— А я вас за полоумных принял, — с удовольствием сообщил дед. — Ты чей будешь?

— Тетерин сын, охотников.

— Да ну?! Лешачонок? Знаю твоего батьку... И про маманюшку твою слышали, как ее змей унес. Ох, беда...

За деревьями булькала и стучалась о камни речка. Оказалось, Веприк с Фукидидом на своем пути немного повернули вправо и вышли прямиком к броду.

В теплой избе толстая добрая тетка отмочила раны Веприка в травяном настое, отважных путешественников накормили, помыли в бане, положили спать, а утром пожелали им доброго пути. К вечеру они уже подходили к родной Березовке.

— — — — — — — — — — — — — 11 ГРЕК ФУКИДИД В БЕРЕЗОВКЕ

Едва поцеловав бабушку и сдав ей Фукидида на попечение, Веприк побежал за Дунькой. Он увидел ее издали: девочка, в теплой рубашечке и теткином шерстяном платке, сидела на корточках возле деревянного столба, куда чернавин муж вешал рыболовную сеть. При виде брата она сразу вскочила на ноги. Он думал, она побежит ему навстречу, но Дунька стояла на месте и хлопала глазами. Веприк ухватил ее, толстушку, на руки и только тут обнаружил, что от сестренкиной ноги тянется через двор веревочка.

Тут и Чернава вышла на шум.

— Вепрюшка! — закричала она, всплескивая руками. — Живой!

— Тетя Чернава, что ж ты Дуняшку, как собачку, привязала? — сказал Веприк и заплакал.

В Киеве, когда батю в подвал посадили — и то не ревел. Не плакал, пока шли по холоду вдвоем с Фукидидом. Руку волк разодрал — даже это вытерпел. А увидел Дуняшку на веревочке — и все непролитые слезы разом хлынули из глаз.

— Ну что ты, Вепрюшка, — твердила растерянная тетка, обнимая его. — Я ж как лучше хотела. Посмотри: девчонка теплая, накормленная, не могу ж я все бросить и за ней смотреть...

Дунька прижималась к брату и тоже ревела — жалела Веприка.

В лешаковском дворе собралось уже полдеревни: знакомились с чужеземным гостем. Веприк издали услышал как бортник Добрило, показывая по очереди пальцем, называет свою семью:

— Это сын мой старший, Бобр. Понимаешь?

— Понимаю, — отвечал Фукидид, шмыгая носом. — Шубы еще бобровые бывают.

— Это мой младший сын — Бобрец. А это я — Добрило.

— Я очень рад нашему знакомству, уважаемый Бобрило, — ответил грек, у которого от насморка, наверно, заложило уши. — А почему у вас имена такие одинаковые?

— А у нас такой русский обычай: одно имя на всю семью, — радостно принялся врать Бобр.

— На всю деревню! — подсказал Бобрец.

— Старший мужчина кончается на "о". Вот помрет батя — буду я Бобрило, — сообщил Бобр.

— А я еще маленький, Бобрец пока что, — стараясь оставаться серьезным, сказал Бобрец, который был на голову выше своего здоровенного отца.

Грек не знал, верить ему или нет

— А детей у вас как зовут?

— Бобрики и Бобрятки. А жены — Бобрихи.

— Тетеря, хозяин здешний. Вот он из другой деревни, у них там все Тетери. Его по-настоящему Тетерило зовут.

— А меня Чудило, — крикнул Чудород.

Слушатели уже не могли сдерживать хохота, но тут пришла жена Бобра Груша и помешала веселью.

— И не стыдно вам? — сказала она. — Человек из таких далеких краев приехал, чтоб на вас, озорников, любоваться...

— Не беспокойтесь, госпожа Бобриха, — вежливо ответил грек. — Я слушаю ваших родственников с большим интересом.

— Хороший ты человек, Фудя, ласковый, простодушный, — сказал, утирая слезы после хохота, Добрило, пошарил за пазухой и выдал гостю кусочек сот в утешение. — Я таких люблю. Весело тебе жить у нас в деревне будет.

Фукидид до темноты с большим удовольствием общался с народом. Бабушка повязала ему на спину свой теплый платок и стал он похож на дунькину подружку, только бородатую. Грек подробно рассказал березовцам, как они с другом Тетерей бунтовали против великого князя Владимира, как вдвоем храбро сражались против всей его княжеской дружины — и Тетерю победили, а Фукидида нет, потому что он дрался, как вепрь, бежал, как олень и прятался, как лиса, и был неуловим и опасен словно ужасная русская белка. Рассказал, как переплыли Днепр с ужасным лодочником, который под лавкой прячет топор, как шли по дремучему лесу, отбиваясь от диких зверей, которые кидали в них шишками. Рассказал и о храбрости Веприка, победившем огромного волка, но не догадавшимся снять шкуру.

— Я ученый грек! Я море переплыл! — хвастал Фукидид. — Я могу говорить на пяти разных языках и много путешествую по торговым надобностям. А когда я вернусь на родину, я напишу книгу о дикой Руси и ее обитателях.

— А как же твою-то жену змей унес? — спросила Груша. — Неужели он и к вам, в греческие земли летает?

— Ах, я сам виноват: я так любил свою Ифигению, что без конца слагал о ней песни и пел на улице:

"Дева златоволосая, гордость Никеи,

Гордо ступает, прелестная, стройной ногою,

Мне ли подаришь свой взгляд, белолицая дева?

Я от любви и восторга безмолвен стою!.."

Фукидид принялся хлюпать носом — то ли от горя то ли от насморка — и женщины начали жалеть его и совать пирожки.

Веприк распахнул глаза от восторга: перед ним сидел человек, который своими руками приманил к себе во двор Змея Горыныча. Оставалось только повторить его подвиг.

— — — — — — — — — — — — — 12 КАК ПОДМАНИТЬ ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА

Бортники повадились ходить к Веприку каждый день. Они, сильные и дружные, много помогали осиротевшим детишкам по хозяйству и подолгу болтали с Фукидидом, который наконец разобрался, что Добрилу зовут вовсе не Бобрилой.

Улучив минуту, когда грека не было поблизости, Веприк сказал бортникам:

— Батяня сказывал, Змея Горыныча подманить можно... Помог бы кто!

— А тебе зачем? — с интересом спросил Бобр.

— Да вот я все думаю: если мы всей деревней яму рыть бы стали — неужели не поймали бы зверя?

— Дай-ка подумаю, — молвил Добрило. — Это ведь, можно сказать, большая змея... Разве получится змею в яму поймать? Все равно ведь вылезет.

— Значит так, — с удовольствием принялся объяснять Бобрец. — Роешь яму — длинную такую. Берешь змею за оба конца, растягиваешь и кладешь ее в яму. Хорошо еще сначала ее головой об камень стукнуть, чтоб не вырывалась...

— И пускай вылезает, — ответил Добриле мальчик. — Если там на дне колья будут острые, они брюхо-то змее вспорют, а там пусть лазает — с распоротым-то брюхом... лишь бы шмякнулся в яму с разлета!

Медоходы зашумели, начали прикидывать, как можно заставить поганого змея свалиться в яму, но тут голос подал дедушка Пятак Любимыч:

— Ну поползает он по деревне, пожжет деревню и подохнет... зачем это?

— Как зачем?! — закричали на него. — Как же змея-то не убить?

— Ну убьете, что за радость? — настаивал Пятак Любимыч.

— Дед, ты вообще за кого: за нас или за змея? — возмутился Бобрец. — Смеяну он унес, ты забыл что ли? И Пелгусия, родственника твоего! И эту — фудину жену, Фигунюшку.

— Да толку-то что?! Как вы их найдете, если змея в Березовку заманите и здесь укокошите?! — закричал дед, сердясь на глупое свое потомство. — Он вам мертвый дорогу назад не покажет!

Заговорщики растерянно замолчали.

— Вот если бы прицепиться к этому чудищу, полететь и посмотреть, где оно живет! — пробормотал Бобр.

— Или лучше — кого-нибудь прицепить, — сказал трусливый Чудя, тоже участвовавший в разговоре.

Веприк встал и медленно пошел к избушке. Он рассеянно покрошил хлеба ручным голубям, которых Тетеря птенчиками из леса принес и которые теперь жили у них под крышей. Потом мальчик так же медленно обошел двор по кругу и вернулся назад.

— Я знаю, кого прицепить, — сказал он. — Надо только песню хорошую придумать, чтобы дракон узнал, что у нас в деревне еще красавица есть.

Заговорщики взволнованно подались вперед и долго шептались, перебивая друг друга, тихо ругаясь и споря.

— А давайте Матрешеньку мою ему отдадим, — неожиданно предложил Чудя. — Я, конечно, без нее засохну с горя,.. — сообщил он печальным голосом. — Но с ней я засохну гораздо скорее!.. Как там у грека было в песне? "Дева, гордость Никеи". Будет "гордостью Березовки".

— Какая же Матрена дева, когда она баба? — сердито спросил Добрило.

— Ну пусть баба, — тут же согласился Чудя. — Тоже красиво звучит: "Баба — гордость Березовки!"

— И не белолицая она, а совсем наоборот — краснорожая. — добавил Бобр.

— "Гордо ступает, прелестная, стройной ногою", — пропел его брат стихи Фукидида. — Вы что, с ума сошли? У нее же ноги, как у поросенка!

— Толстой ногою! — придумал Добрило. — "Гордо ступает, страшенная, толстой ногою!"

Дедушка Любимыч прочистил горло и с чувством пропел:

— "Баба черноволосая, гордость Березовки,

Твердо ступает, страшенная, толстой ногою,

Мне ли подаришь свой взгляд, краснорожая баба?

Я от страха и ужаса безмолвен стою!"

— Не "безмолвен стою", а "со всех ног убегаю!" — поправил Добрило под общий хохот.

— Ребята! — воскликнул Бобр. — Надо Фукидида попросить новую песню сложить! А мы возьмем гусли и пойдем споем ее по деревням, чтобы слухом земля наполнилась: мол, в деревне нашей живет царевна-королевна-красавица... Прилетит, поганый, еще как прилетит! Вот чувствую: прилетит, никуда от нас не денется!

— Точно! — зашумели медоходы. — Хоть до Киева дойдем! Вдоль по речке, по всем деревням! Повсюду, по всей Руси песни петь станем!

— И повсюду нам по шее надают, потому что петь мы не умеем никак! — радостно добавил Пятак Любимыч.

Веприк той ночью никак не мог заснуть: все думал, как лучше выполнить свой план. Его мучила совесть, потому что дело он затевал не очень честное и Фукидиду всего рассказывать не хотел.

За бревенчатыми стенами избушки выл осенний ветер, нес зиму. В шуме ветра ему послышались чьи-то тяжелые шаги. Он полежал, прислушиваясь, потом встал и подошел к двери. Шаги вокруг дома слышались громче и, кроме шагов, стало доноситься рычание. Вспомнились страшные сказки про медведя на одной ноге. Мальчик помедлил еще, а потом рывком распахнул дверь и ступил наружу. В полной темноте впереди него поблескивали два крошечных огонька — медвежьи глаза. Зверь пристально смотрел на мальчика, не шевелясь и не издавая ни звука. Веприк рассмотрел темную медвежью тушу. Медведь поводил мордой, пробуя запах, шедший из избы. За лесом бесшумно полыхнула синяя зарница, обведя светом массивную медвежью спину.

— Чего надо? — осмелев от страха, хрипло спросил Веприк.

Зверь не отвечал. Небо полыхнуло еще раз и он заметил, что сбоку, у стены возятся еще два черных пришельца, поменьше и покруглее. Медведица, понял мальчик. У него сердце сжалось.

— Чего смотришь?! — крикнул он со слезами. — Убили батяню вашего? Теперь меня съесть хочешь? На, ешь! У твоих медвежаток хоть мать осталась, а мы одни теперь на всем свете — погляди, пустая изба!

Про пустую избу он, конечно, сгоряча закричал: там кроме Дуняшки еще бабушка спала у печки да грек гостил. Медведица внимательно смотрела на него. Потом наклонила морду, повернулась и пошла прочь. За ней косолапо поспешили ее мохнатые дети. Веприк стоял у порога, тяжело дыша — и от страха, и от радости, и от жалости к себе, к Дуньке, к медвежатам этим, у которых его батяня отца убил.

Всю ночь его тревожил пристальный, непонятный медвежий взгляд.

— — — — — — — — — — — — — 13 ПЕСНЯ О МИЛЫХ ПОДРУГАХ

Бортники про обещание не забыли. На следующее утро привязались к Фукидиду с песней: сочини да сочини, мы долгими зимними вечерами любимым женам дома петь будем. Греку понравилось быть первым стихопевцем на деревне, но для важности он напустил на себя строгий вид:

— Не знаю, не знаю... У вас, у русских, все песни какие-то странные, все начинаются с "ой да" да с "ай да", как будто певца иголкой укололи...

— Ты сочини, как умеешь, а мы потом "ой да" сами приставим, — обрадовались мужики.

— Ну, ладно. В стихах женщину принято сравнивать с чем-нибудь прекрасным, например, с восходом солнца, речкой, песней соловья... вы с чем бы хотели сравнить своих милых подруг?

— С громом и молнией, — мрачно ответил Чудя. — И со смертельной болезнью, например, с холерой.

— Да хотя бы и с восходом солнца, — перебил Добрило, пихая Чудорода в бок, чтобы не мешал.

— Так... тогда будет вот как: "Вижу не дивный восход пресветлого солнца!"

— Ага, — поняли мужики. — "Ой да то не зоренька ясная", значит! Хорошо!

— Ну раз "не зоренька ясная", тогда еще "не рябинка красная", — немного сердито сказал Фукидид.

Поднялся радостный шум: начало песни всем очень понравилась.

— Только ты не забудь сказать, в какой деревне наши милые подруги живут, — предостерег Добрило. — Чтобы с соседскими не путать.

— Ага... Как называется это мирное селение?

— Березовка.

— Какой вы, русские, однако простой народ! Греки называют свои города в память богов и героев, а у русского стоит поблизости береза, значит, будет селение Березовка. Поймает женщина перед родами тетерева или вепря, значит так и назовет своего сына.

— Моя маманя бобра поймала, — с невинным видом сообщил Бобр. — Она перед родами на вепрей, на кабанов то есть, не охотилась, живот, говорит, мешал... бобров ловила.

— А моя поймала бобреца, — добавил Бобрец, родной его брат. — Но он у нее убежал... тоже такой бобер, но поменьше и с крылышками.

— А моя поймала добрилу, — доверительно сказал греку Добрило.

— А какие деревни есть поблизости? — спросил Фукидид, с некоторым подозрением обведя глазами хихикающих собеседников.

— С той стороны рощи есть деревня, — ответил Веприк, сделав балагурам сердитые глаза.

— А каково название той деревни?

— Так Березовка же.

— Да. Я и сам бы мог догадаться, — сказал грек, задумчиво помолчав. — А есть ли поблизости еще деревни с тем же именем?

— Там дальше за Березовкой есть другая Березовка, — ответил Добрило. — Я милую свою подругу, жену то есть, оттуда привез.

— За какой Березовкой есть еще Березовка? — уточнил грек. — За нашей Березовкой или за той Березовкой, которая на другой стороне рощи березовой?

— За той Березовкой, за ненашей, — не смутясь отвечал Добрило. — А за нашей Березовкой, вон там, лесом и немного в сторону, там есть черная топь. У нас там коза утонула.

— А кроме Березовок есть у вас какие-нибудь места? — довольно сердито прервал его Фукидид.