Канун трагедии А.О. Чубарьян

Мягков М.Ю. Проблемы послевоенного устройства Европы в американо-советских отношениях 1941 — 1945 гг. М., 2006. С. 35 (Ав­тор ссылается на документы Национального архива США: Departments of State Records of the Advisory Committee on Problems of Foreign Relations. 1940-1945. National Archives. R.G. Entry 499. Box 108).

Там же. С. 36-38.

О советско-американских контактах в этот период см.: Докумен­ты внешней политики. Т. XXIII: В 2 кн. М., 1998. Кн. 2. Ч. 2 (Далее: ДВП); Foreign Relations of the United States. Wash., 1945— 1959 (Далее: FRUS).

FRUS. Vol. III. P. 249-250; ДВП. Т. XXIII. Кн. 1. С. 48-49.

Часть имущества Биддла (около 200 ящиков), включала ковры, серебро, меха, произведения искусства общей стоимостью 400 тыс. долл. — это в значительной мере предметы из коллекций польских магнатов Потоцких, приобретенные Биддлом до 1939 г. Лозовский уверял, что советская сторона проявила благожелательность и в итоге передала американцам 47 ящиков, заявив, что г-н Биддл никому из представителей советской власти указанного имущества не передавал (см.: ДВП. Т. XXIII. Кн. 2. Ч. 2. С. 776-777).

ДВП. Т. XXIII. Кн. 1.С. 127-128.

Там же. С. 94-98.

Там же. С. 196.

Там же. С. 204-206.

Там же. С. 239.

Там же. Кн. 2. Ч. 2. С. 794 — 796.

Там же. Кн. 1. С. 267 — 268.

Там же. С. 346.

Речь шла о Финляндии (Там же. С. 347).

Там же. С. 411.

Там же.

Там же. С. 457.

Там же.

Речь идет об осуждении Уэллесом присоединения Балтийских стран к СССР (FRUS. 1940. Vol. 1. P. 401-402).

ДВП. Т. XXIII. Кн. 1. С. 458.

Там же. С. 468-469.

Там же. С. 470.

Там же. С. 477-478.

Там же. С. 483.

Там же. С. 489-494.

Там же. С. 516-518.

Там же. С. 526-527.

Там же. С. 624.

Там же. С. 633.

Там же. С. 691 — 694, 708 — 711.

Там же. С. 718.

FRUS. 1940. Vol. I. Р. 425; 1941. Vol. I. Р. 460-463.

ДВП. Т. XXIII. Кн. 2. Ч. 1. С. 7 — 10.

Там же. С. 120-121.

Там же. С. 154-157.

Там же. С. 165.

Там же. С. 202-206.

Там же. С. 361. 4® Там же. С. 363.

Там же. С. 406-408.

Там же. Кн. 2. Ч. 2. С. 573 — 575.

Там же. С. 720-728.

Канун трагедии

Б

ели в конце 80-х — начале 90-х годов основные историогра­фические дискуссии разворачивались вокруг вопросов подлинности секретных протоколов к договору августа 1939 г.г их смысла и оценки, то с середины 90-х годов один из главных фокусов внимания был направлен на события первой полови­ны 1941 г. В большой мере это было связано с появлением книг В.А. Суворова (Резуна), пропагандировавшего идею о плане превентивного советского нападения на Германию. Эта тема настолько увлекла исследователей в разных странах, что неко­торые другие проблемы как бы отходили на второй план. Ей по­священы всевозможные публикации как в России, так и за рубежом1.

Любопытно, что по вопросам всего периода 1940 — 1941 гг. и в том числе предвоенных месяцев за прошедшие 10 лет в науч­ный оборот было введено явно незначительное число новых документов, которые могли бы внести что-либо принципиально иное в оценку общих и конкретных событий рассматриваемого периода. Может быть два объяснения этому факту: или основ­ные документы уже стали достоянием исследователей, или на­ходящиеся в архивах важные документы еще остаются недос­тупными.

В этих условиях внимание авторов работ, опубликованных за последние 10 лет, сосредоточено на интерпретации и оцен­ках известных фактов и поиске дополнительных фактов и аргу­ментов для подтверждения тех или иных концепций и точек зрения. Анализируя заключительный период 1939— 1941 гг., мы также имеем в виду затронуть ряд проблем, в том числе касаю­щихся так называемой превентивной войны.

При освещении событий конца 1940 — первой половины 1941 г. возникает необходимость ответить на ряд ключевых во­просов. Среди них — степень подготовленности Советского Союза к большой войне и что делалось в этом направлении; оценка в Кремле общего состояния международных отноше­ний и конкретные задачи советской внешней политики; какова была общеполитическая стратегия у Сталина и его окружения после осени 1940 г. и как она реализовалась на практике; состо­яние советско-германских отношений, знали ли в Кремле о планах и намерениях Гитлера, в том числе касающихся СССР, на ближайшую перспективу; соотношение идеологии и реаль­ной политики в действиях советского руководства и особен­ности процесса принятия им решений, включая роль различ­ных "групп давления" (военные, идеологический аппарат, партийные и советские верхи и т.д.); наконец, реальные на­строения широких слоев населения, степень их доверия к ру­ководству страны и понимание обстановки и готовности к войне.

Ответы на эти и другие вопросы, относящиеся к событиям предвоенных месяцев, невозможны без учета базовых целей СССР, сформировавшихся в результате подписания советско— германских договоров в августе — сентябре 1939 г. и событий 1939—1940 гг. Хронологически заключительный этап предво­енного периода может рассматриваться, по нашему мнению, после визита Молотова в Берлин и принятия "плана Барбарос­са" (нападения на Советский Союз).

25 ноября 1940 г. Сталин сказал Димитрову: "Наши отноше­ния с Германией внешне вполне вежливые, но между ними су­ществуют серьезные разногласия"2.

Итак, как же можно оценить состояние международных дел с точки зрения советских лидеров в конце 1940 г. Мы уже неод­нократно отмечали, что, подписывая договоры с Германией и совершая столь крутой поворот в своей внешней политике, они прежде всего надеялись на военное столкновение двух воюю­щих империалистических группировок, при котором советская страна останется вне войны, наблюдая, по словам Сталина, как обе враждующие силы будут ослаблять друг друга. В этом, по их мнению, были определенные гарантии безопасности Советско­го Союза и заинтересованность обоих воюющих блоков хотя бы в его нейтральном статусе. Именно так некоторые совре­менные историки расценивают главную выгоду пакта Молото­ва — Риббентропа для СССР.

Но данное весьма реальное направление возможной стра­тегии было вскоре изменено Сталиным. Советские лидеры буквально через месяц дополнили пакт Договором о дружбе и сотрудничестве с Гитлером, ввели в действие целую систему взаимодействия между двумя странами (в экономической, по­литический и идеологической областях).

"Эйфория" в Москве приняла столь широкий характер, что сопровождалась полным прекращением критики фашизма и даже поражавшими многих положительными словами о гитле­ризме как идеологии.

По линии Коминтерна Сталин, мало считаясь с мнением и положением компартий в странах западной Европы, заставил их (вместе с Г. Димитровым) также отказаться от критики фа­шизма, что привело к ослаблению и дискредитации компартий.

Одновременно вопреки решению оставаться в стороне от воюющих стран московские лидеры свели до минимума свои контакты с Англией и Францией, отказываясь от более актив­ных связей с Англией (даже от заключения торгового соглаше­ния) , опасаясь раздражать Гитлера или вызвать в Берлине хоть какое-либо неудовольствие. И все это, видимо, по мнению Ста­лина, компенсировалось тем, что с согласия Гитлера Москва смогла реализовать свои давнишние стремления. Примерно в течение года после подписания договора Советский Союз вер­нул себе часть Польши, населенную украинцами и белорусами, добился включения в свой состав Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины и присоединения после тяжелой войны ча­сти территории Финляндии.

Эти приобретения рассматривались прежде всего как "воз­вращение старых российских территорий, расширение зоны социализма", что должно было усилить военную мощь и геопо­литические позиции СССР, повысить уровень его безопасно­сти. Не говоря об этом публично, советское руководство через своих дипломатов уверяло руководителей Англии и Франции, что все эти меры должны помешать продвижению Германии на Восток. Западные деятели, в целом умеренно реагировав­шие на советские действия по присоединению новых терри­торий, считали, что они в дальнейшем смогут обострить совет­ско-германские отношения к выгоде для Англии, США и их союзников.

Остается неясным ответ на главный вопрос — считал ли действительно Сталин, что, подписав договоры и взяв линию на сближение с Германией, он избегает будущей войны с ней, что сотрудничеству с Германией суждены многие годы и что с гер­манской стороны эти договоры являются лишь поводом избе­жать войны на два фронта и не снимают одну из главных целей нацистской Германии — сокрушение Советского Союза. Ответ на этот вопрос чрезвычайно важен, ибо он помогает оценить обоснованность тех или иных мероприятий Кремля и причины игнорирования им некоторых явно недружественных шагов Германии уже к лету 1940 г.

Первым отрезвляющим шоком для СССР стал молниенос­ный разгром Франции. В мемуарах Н.С. Хрущева описаны на­строения паники и замешательства в Кремле после известия об этом: "Сталин сыпал отборными русскими ругательствами и сказал, что теперь Гитлер непременно даст нам по мозгам"3. Британский историк Дж. Роберте в связи с этим событием так озаглавил соответствующий раздел своей книги — «Разгром Франции и конец "антисоветского пакта"»4. Над Англией на­висла смертельная опасность, и сталинская идея длительной и, может быть, перманентной войны Германии на Западном фронте подверглась серьезной модификации.

Непосредственно в советско-германских отношениях ле­том и осенью 1940 г. наметился определенный застой, явно со­кратились дружественные жесты и появилась поначалу незна­чительная, но очевидная напряженность в отношениях двух стран по ряду проблем.

Летом и осенью 1940 г. перед советским руководством встал вопрос, что делать дальше. И здесь обнаружилось, что у Стали­на фактически не было активного плана действий. Могут воз­разить, что и пассивная, выжидательная позиция — тоже своего рода решение. Но в любом случае она или служит подго­товкой для принятия конкретных шагов, или так и останется проявлением именно отсутствия дальнейшей программы, не­желанием или боязнью по-новому оценить ситуацию и что-ли­бо изменить в соответствии с иной обстановкой.

В этой связи для понимания реальных целей обеих сторон может служить визит Молотова в Германию в ноябре 1940 г. Содержание бесед главы советского правительства с Гитлером и Риббентропом показало, что сотрудничество между двумя странами, начатое год с лишним назад, выдыхается. Как выяс­нится позднее из опубликованных документов, Гитлер уже принял принципиальное решение о начале войны с СССР, и по­этому его разговоры с Молотовым имели характер отвлекаю­щего маневра. Верные своим методам, нацистские лидеры не хотели раскрывать карт и делали это вплоть до 22 июня 1941 г. В то же время они предложили Молотову совершенно нереаль­ный и эфемерный "евразийский план", по которому интересы России направлялись в район Среднего Востока, поближе к Афганистану, Ирану и Индии, чтобы обострить советско-бри­танские отношения. Одновременно германские лидеры жестко отклонили советские намерения на Балканах.

Больший интерес и много вопросов вызывают планы Совет­ского Союза. И из директив делегации и из хода переговоров видно, что Москва, вероятно, хотела прозондировать намере­ния Гитлера. В позитивном плане Сталин и Молотов не могли выдвинуть что-то новое, кроме предложения с помощью Герма­нии завершить дело с Финляндией и получить военную базу в Болгарии.

Идея о присоединении Москвы к тройственному пакту но­сила столь абстрактный характер, что вряд ли могла заинтере­совать Москву. Гитлер представил ее в таком "глобальном" и эфемерном плане раздела мира на сферы влияния, что сразу же возникали сомнения в реальности и искренности герман­ских намерений. Молотов фактически вернулся из Берлина ни с чем.

Сегодня мы можем заключить, что время, прошедшее после подписания договора с Германией, показало, что Советский Союз стал как бы заложником Германии и ее действий. Это произошло и потому, что в Москве не решились сбаланси­ровать сотрудничество с Германией нормальными отношения­ми с Англией и Францией и расширением связей с США. Кро­ме того, Сталин был готов на самый кардинальный поворот в политике, в том числе и в такой священной для СССР области, как идеология и интересы коммунистического движения. Он на­столько увлекся, что утратил чувство меры и ощущение реаль­ности. Он поверил заверениям Гитлера, словно забыв сущность тоталитарного нацистского режима, для которого коварство и ложь, насилие и обман были постоянными атрибутами полити­ки. Сталин будто исключал для себя возможность и ошибки, все еще веря, что сможет задобрить фюрера, притупить его бдительность такими бессмысленными жестами, как приветст­вие по поводу победы над Францией.

Сталин был настолько раздражен реакцией Англии и США на советско-финскую войну, что как будто не обратил внима­ния на жетский отказ Гитлера в Берлине, когда Молотов пред­ложил довести прежнюю договоренность о судьбе Финляндии до конца. Фюрер тогда цинично сказал главе советского прави­тельства: "Вы и так много заполучили в Прибалтике и в Восточ­ной Европе". Этот, по терминологии Г. Городецкого, "самооб­ман" помешал Сталину и его соратникам объективно оцени­вать события почти вплоть до конца 1940 г.

В историографии существуют различные точки зрения по поводу того, когда в Москве началась подготовка к так называ­емой наступательной войне. Да и сам термин "наступательная война" также получил неоднозначное толкование. А.В. Суворо­ву и его сторонникам он служит доказательством подготовки советским правительством превентивного удара по Германии, при этом называется даже дата — 6 июля 1941 г.5 Для ряда ис­следователей переломной датой называется известная речь Сталина на приеме выпускников военных академий 5 мая 1941 г. Существует, однако, и довольно распространенное мне­ние, что Сталин полностью не осознал опасность надвигаю­щейся войны и не принял должных мер к отражению агрессии. В этой общей палитре взглядов есть и такие: действия советско­го руководства были, несомненно, правильными, и ему просто не хватило времени для подготовки к войне.

Мы не имеем документов, которые могли бы подтвердить или отвергнуть ту или иную точку зрения. Нам представляется, что осознание советским руководством надвигающейся опас­ности не может быть сведено к какому-либо дню. Накопление негативной информации началось, видимо, где-то в конце лета 1940 г. А серьезной отправной точкой стали итоги визита Моло­това в Берлин в ноябре 1940 г. и германское продвижение на Балканы. Уже в октябре, как отмечает В.А. Невежин, в совет­ских средствах информации начали прослеживаться антигер­манские нотки6. По данным советской разведки, на столе у Сталина стали появляться донесения о возможной подготовке в Германии к нападению на СССР.