Брат Дениз, разумеется, видел графиню де Ренель. Но он никогда не вдыхал аромат её кожи, никогда не сидел за столом напротив неё, не слышал её соблазняющего смеха; никогда её глаза не останавливались на его лице и её рука не касалась его щеки. Он не знал женщины, которую должен был завлечь в свои сети Этьен. И уж, конечно, никто не мог предположить, что иезуит до мозга костей сможет ТАК полюбить вероломную и коварную красавицу. Регина околдовала его, да так, что открыто вила из него верёвки и толкала его всю глубже в пучину греха, разврата и преступлений. Он увяз в ней настолько, что согласился отнести пропитанное ядом письмо — верх безумия! — самому Папе. Мало того, она сама (!) предупредила его, что он будет неминуемо схвачен и подвергнут пыткам, едва только письмо попадёт в руки секретаря Папы. Он был готов к пыткам. Он согласен был ценой жизни отомстить за поруганную честь (ах, как он сомневался теперь во всей этой истории с изнасилованием!) своей возлюбленной и спасти её от преследований короля. Бесстрашно шагая по его истерзанному телу, она могла взойти на престол Французского королевства. О себе Этьен не думал. Совсем. С горечью он осознавал, что как только его миссия будет выполнена, он станет ей не нужен и даже если ему удастся чудом выжить, если его пощадят инквизиция и палачи, ему некуда будет возвращаться. Всё это было ясно как божий день. Но где-то в дальних закоулках его измученного, охваченного диким огнём сердца трепетала робкая надежда на чудо. Что Регина, любящая, нежная, покорная, будет помнить и любить его всегда.
Она и в самом деле оказалась такой. Только не для него, Этьена, нет, не для него. Эта развратная придворная кошка мягким шёлком стелилась под ноги Бюсси. Любящей, верной и покорной она была — для своего родного брата. Одного взгляда на то безумие, творившееся в её спальне, было достаточно, чтобы понять: со всеми остальными, в том числе и с Этьеном, Регина забавлялась. Любила она всегда только Бюсси. Потому что ТАКОГО лица, ТАКОГО взгляда у неё не было, когда она, казалось, таяла как воск и теряла рассудок от наслаждения в объятиях Этьена. Она лишь использовала влюблённого дурака, обманывала его, чтобы удержать в своей власти, чтобы заставить его отважиться на самое страшное преступление, на святотатство и самоубийство. Божьему творению не под силу подобное коварство. Земная женщина не может обладать такой доводящей до безумия красотой. Настоящая католичка никогда не позволит себе в постели того, что вытворяла порой графиня. И только одержимая легионом бесов согласится стать любовницей своего брата. Именно дьявольскими кознями объяснялось всё.
Что ж, любовная эскапада Регины, которая должна была окончательно сломить всяческое сопротивление слабеющего разума Этьена, всё же сыграла свою роль, пусть и не так, как планировала Екатерина-Мария. Возможно, если бы Этьена не свела с ума та единственная ночь с графиней, он бы сообразил пойти с опасным письмом Гизов к королю или к главе парижского отделения ордена иезуитов, и тогда самые удачливые из заговорщиков отделались бы вечной ссылкой, а кое-кто поплатился бы и своей благородной головой. Но рассудок молодого иезуита не выдержал двух потрясений подряд — ночи любви и собственными глазами увиденной измены — и теперь у Этьена не оставалось никаких сомнений в том, что Регина является демоном, посланным на землю Сатаной, дабы вводить в грех и отнимать рассудок и бессмертную душу у слабых людей. И раз уж только он, Этьен Виара, смог разглядеть её истинную сущность, значит, он избран Богом для борьбы с демоном. Он и никто другой должен уничтожить, стереть с лица земли это исчадие ада. И в этой войне он никому не может доверять, потому что не было во всей Франции человека, который смог бы устоять перед этой смертельной отравой — несравненным лицом и умопомрачительным телом Регины де Ренель.
В тот же день он вернулся на улицу Гренель с твёрдым намерением убить Регину. Он сам окропил святой водой кинжал с выгравированным на рукоятке распятием и прихватил с собой всё необходимое для ритуала изгнания беса из человека, потому что опасался, сможет ли справиться обычным оружием с демоном. Но Сатана и здесь легко обошёл иезуита: когда Этьен уже выбежал на набережную, Регина выходила из дома и граф де Бюсси со своими пажами стоял на рядом с ней, готовый биться со всем Воинством Господним за свою любовницу. Так же, как когда-то, совсем недавно, готов был сражаться сам Этьен. Иезуит бежал за повозкой, сколько мог, но всей его одержимости не хватило на то, чтобы соревноваться с резвыми конями Бюсси и его свиты. Этьену удалось выяснить только то, через какие ворота они выехали из Парижа и по какой дороге направились. Ещё сутки он бесцельно скитался по опустевшему городу, то и дело ловя себя на мысли, что невольно кружит вокруг тех мест, где когда-то бывал вместе с Региной: набережная, Монмартр, Дворец Правосудия, особняк Бюсси. Потом с полудня до сумерек просидел в трактире на улице Гренель, пока надежда на возвращение графини не умерла окончательно.
Всё было против него, словно сам Сатана берёг своё исчадие. Видимо, для борьбы с демоном недостаточно было одного его страстного желания, Этьену просто необходимо было получить благословение и мудрый совет человека, чьи святость и чистота помыслов не вызывали бы сомнений. Таким человеком, по стойкому убеждению самого Этьена, мог быть только брат Дениз. Тогда юноша решил вернуться к себе, чтобы забрать письмо Гизов и рассказать в ордене всю правду без утайки о той рискованной игре, в которую его втянула Регина де Ренель, покаяться в грехе прелюбодейства, в пучину которого она втянула его. Носить в себе эту тёмную и страшную тайну он более не мог. Мир должен был увидеть истинное лицо этой женщины.
Но время — главный козырь в подобных делах — было уже безнадёжно им упущено.
Захваченный своими мыслями, Этьен не заметил слежки. Люди кардинала благополучно довели его до дома, дождались, когда он выйдет обратно, и перехватили в узеньком переулке перед улицей Шантерень. Этьен не успел даже вскрикнуть, как его уже затянули в тёмный проход между домами, и держа у горла нож, принялись тщательно обыскивать. Ищейки старшего Гиза не задарма ели свой хлеб: драгоценное письмо было найдено в считанные секунды между страниц требника. Участь Этьена была решена заранее: его нельзя было ни в коем случае оставлять в живых. То, что его не пощадят, он понял сразу же, как только напавшие на него бандиты вместо денег принялись искать у него письмо, и едва оно оказалось у них в руках, Этьен каким-то невероятным образом исхитрился вывернуться из удерживавших его рук, не обращая внимания на то, что лезвие кинжала резануло кожу на горле, и рванулся прочь с криком о помощи. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы разгадать его намерения: в людном месте, посреди улицы они бы не осмелились преследовать монаха, тем более убивать его на глазах у прохожих. Этьену не хватило каких-то долей секунды, чтобы выбежать из переулка, — отправленный умелой рукой тонкий острый стилет оказался быстрее и догнал его, с хрустом врезаясь в плоть, разрывая кожу и пробивая кость. Иезуит, словно споткнувшись на бегу, рухнул на подогнувшиеся колени, зашатался и упал лицо в холодную вонючую жижу, заливавшую проулок.
Метавший нож подошёл к распростёртому телу Этьена, склонился над ним, привычным движением выдернул стилет, толкнул ногой тело:
— Мертвее не бывает. Я же говорил, мой стилет сам находит свежую кровь. Ладно, ребята, дело сделано — письмо у нас. Пора сматываться, пока никто не увидел нас рядом с трупом монаха. Иначе хозяин нас определит на такое кладбище, где могила на всех одна и называется она Сена.
— Дело говоришь. Только вот что — красной сутане вряд ли понравится, что мы не избавились от мертвяка. Найдут его здесь, шум поднимется. Не бродяга ведь, а иезуит, будь они неладны. К тому же церковник. Монаха убить — грех страшный.
— А ты что же, когда деньги вперёд брал, не знал, что охоту на иезуита открыли? Брось, Жак, нас на это дело сам кардинал благословил, а он всяко быстрее договорится с небесной канцелярией, чем простой монашек, у которого — будь я проклят, если вру! — рыльце в пушку до самых ушей.
— Хватит трепаться, — оборвал обоих третий, беспокойно озиравшийся по сторонам и скрывавший лицо широкими полями старой потрепанной шляпы, — надо поскорее уносить ноги. Идём на встречу с господином, получаем свои деньги и ложимся на дно.
Три укутанных плащами призрака растворились в полумраке переулков и сутолоке площадей, оставив в грязной жиже распростёртое тело монаха. И потому не увидели, как белые пальцы Этьена судорожно сжались, он вздрогнул всем телом, закашлялся, чудом не захлебнувшись в луже, и с мучительным стоном перевернулся на бок. Вытер дрожащей ладонью лицо, размазывая грязь и струившуюся с угла рта кровь, и медленно пополз в сторону улицы, где его, уже терявшего сознание от потери крови, подобрали проходившие мимо стражники.
Случай, правивший судьбой Регины, в этот раз отвёл острие стилета от сердца Этьена на те спасительные полдюйма, позволившие ему выжить. Жак Боном, наемник кардинала Лотарингского, промахнулся впервые в жизни и это служило лишним подтверждением того, что графиня оказалась вовлечена в цепочку роковых случайностей, которая могла оборваться в любой момент и оборваться трагически.
В отличие от людей кардинала, слуги герцогини Монпасье работали чище, что лишний раз подтверждало незаурядные организаторские способности Екатерины-Марии. Графа де Бюсси они перехватили ещё на подъезде к городу.
Увидев людей в плащах и надвинутых на глаза шляпах, Луи без лишних разговоров положил руку на эфес шпаги и его пажи, заметив этот жест, также молча приготовились к драке. Но незнакомцы не притронулись к оружию, а лишь преградили им путь.
— Кто такие? — Луи подъехал на коне вплотную к человеку, шагнувшему навстречу первым.
— У нас поручение к его сиятельству графу де Бюсси.
— Вот как? И от кого же? — мысленно Луи вознёс благодарность Деве Марии, он-то уже приготовился к встрече с людьми короля или, что ещё хуже, со святой инквизицией.
— Нам приказано сопроводить вас на улицу Де Шом. Безотлагательно.
Луи приподнял бровь — предусмотрительности клана Гизов можно было только позавидовать.
Видя, что граф замешкался, человек герцогини решил, что Бюсси, видимо, подозревает ловушку, и протянул ему бумагу с печатью герцогини де Монпасье.
"Подателю сего верить" было написано размашистым, решительным почерком Екатерины-Марии.
— Ну что ж, желание женщины — закон. Если герцогине де Монпасье так необходимо видеть меня, то я, пожалуй, доставлю ей такое удовольствие.
В доме герцогини его ожидал более прохладный приём, чем он рассчитывал. Едва выслушав положенную формулу приветствия, Екатерина-Мария недовольно скривила губы:
— Вы заставляете себя ждать, ваше сиятельство.
— Да?
— Впрочем, — не обращая внимания на его удивление, продолжила герцогиня тем же раздражённым голосом, — радует уже одно то, что вы вообще догадались вернуться в Париж. А особенно то, что вернулись один.
— А с кем я должен был вернуться?
— Оставьте ваш невеликий актёрский дар для менее взыскательной публики. Я всё знаю. И поверьте мне на слово — гораздо больше, чем вы.
— Ну уж в этом-то я никогда не сомневался. Может, всё-таки позволите мне присесть и отдохнуть с дороги, предложите бокал вина хотя бы? Я чертовски устал, если вы не заметили.
— Ничего, это не смертельно. Перенёсете как-нибудь. Я позвала вас не для того, чтобы ублажать вашу уставшую и разбитую плоть.
— Что ж, я не в обиде. От лотарингцев большего ожидать и не приходится. Тогда зачем же вам понадобилась так срочно моя недостойная во всех отношениях плоть?
— Прекратите паясничать, Бюсси, вам это не к лицу. Лучше ответьте мне на один вопрос. Где Регина?
— Вы только что поставили меня перед фактом, что вам известно больше, чем мне. Так откуда в таком случае подобный вопрос?
— А я хочу услышать версию, которую вы будете говорить той половине Парижа, которая сломала голову, думая, куда исчезла так стремительно и необъяснимо графиня де Ренель.
Бюсси глубоко вздохнул и приготовился уж было вдохновенно рассказывать, что графиня де Ренель пожелала осмотреть угодья и поместья, которые она должна была принести в качестве приданого графу де Лоржу после их свадьбы, но Екатерина-Мария нетерпеливым жестом остановила его:
— Лучше не надо. Вряд ли ваше враньё выдержит хоть какую-то критику.
— Ваша светлость, мне уже порядком надоела ваша манера подвергать сомнению мои умственные способности! Или я, по вашему, круглый идиот?
— После того, что вы натворили, кем я должна вас считать, скажите на милость? В конце концов, зачем нужно было пороть горячку, срываться куда-то, неужели нельзя было устроить всё по-умному, жить как жили. А теперь по Лувру ходят слухи один нелепее другого и даже вы не в силах будете заткнуть своей шпагой все глотки разом!
Резкие, хлёсткие слова герцогини сыпались, как пощёчины, на Луи. Хуже всего было то, что он признавал её правоту. Они с Региной так безрассудно и слепо шагнули в водоворот своей страсти, что у них не хватило ни благоразумия, ни элементарного хладнокровия остановиться и подумать. Всё случилось так спонтанно, так стремительно... И этот их отъезд, по большому счёту, был глупостью. Но в тот момент им обоим так хотелось уехать прочь из Парижа, а самому Луи не терпелось ревниво спрятать от чужих глаз свою любовь, своё сокровище, что они сорвались, совершенно не думая о последствиях. Впрочем, когда, в какие времена любовь была спутницей благоразумия?
— А вы что предлагаете? — спросил он герцогиню.
Екатерина-Мария торжествующе вскинула голову:
— Вы проводили Регину в Бордо. Она, де, не захотела оставлять своего жениха во время траура по его нежно любимой и безвременно покинувшей юдоль земную кузине. К тому же Филипп оказался ревнив, да и вы беспокоитесь за честь графини и решили, что вдали от соблазнов Парижа ничто не запятнает её имени и репутации. А то три герцога — Анжуйский, Майенн и Жуайез — в поклонниках, да и прочих дворян без счёта... Так и свадьба может не состояться. Или графиня не устоит против очередного соблазна. С глаз долой, как говорится.
Луи побледнел, как полотно, при одном имени Филиппа, бросил на герцогиню раненый взгляд.
— Да, граф, вы не ослышались. И благодарите меня и Майенна за то, что многие именно так и думают, включая герцога Анжуйского.
— А если Филипп приедет?
— Филипп не приедет. Вчера из Бордо вернулся Шарль.
— Что?! Вы хотите сказать, что Филипп...
— Всё знает. И готов присягнуть на Библии и поклясться своей честью, что графиня де Ренель в Бордо. Сколько бы времени ни длилась ваша с ней идиллия, он будет прикрывать ваш грех и спасать честь и жизнь вашей сестры, граф. Если уж больше этим никто не озаботился.
Луи в кровь закусил губу. Никогда в жизни он не испытывал такого стыда и такого унижения. Филипп оказался благороднее и сильнее него, он сейчас не просто подставлял под удар вторую щеку — он готов был пожертвовать не то что жизнью, но и своим добрым именем ради изменившей ему женщины и предавшего его друга. Впервые Бюсси не знал, что сказать на это. Растерянный и подавленный, сгорбился он в кресле, закрыв рукой глаза.
