— Ролин, ты не понимаешь... — робко начала она.
— Это ты не понимаешь! — взвихрился тот. — Мы не простили ему предательства, не простим и не собираемся!
— Ты хоть знаешь, к каким последствиям привела ваша авантюра? — подхватил Делик.
— Никакой авантюры не было! Мы всего лишь хотели любить друг друга и жить спокойно. Никто не виноват, что вам никогда не познать ни того, ни другого. Вы сами выбрали свой путь. И не вина Элинимо, что вы не можете вовремя свернуть с него! — распылилась Алниса, позабыв о страхе и угрозе.
Потолок содрогался под множеством тел, сыпалась облупившаяся краска, дом как будто ожил. И его знобило.
'Только бы не нашли, только бы! Ребятки, вы же у меня умнички, вы же поймете, вы же знаете, что делать', — лепетала женщина. Она испугалась, что сказала это вслух, и сердце стукнулось о грудную клетку, готовое разбиться.
— Как заговорила, — прищурился Делик. — Известно ли тебе, что за нами послали погоню? Объявили охоту, как на чумных зверей? А?! Сколько ребят было потеряно! Нас громили, брали в плен и пытали! Не верили, что мы не знаем, куда вы направились! Нет, не верили. Думали, прикрываем дружка нашего.
— И не объяснить, что мы сами заинтересованы в погоне. Кто поверит пиратам? — вторил Ролин и обернулся на лестницу, с которой спустилась ватага разбойников. А они и были разбойниками. Морскими.
— Все чисто.
— Хорошо, — Ролин повернулся к Алнисе. — Так где они?
— Я все сказала.
— Ты уверена в этом? — медленно, проговаривая каждое слово, произнес Делик. Взгляд его смотрел в саму душу, вселяя смертельный холод, зарождающийся в районе солнечного сплетения и ползущий во все стороны, как разлитая вода по полу. А ведь жесткое обветренное лицо, такое неистовое и страшное, когда-то принадлежало ее другу. Они вместе путешествовали по морям, ели за одним столом, шутили и улыбались. Как все легко проходит и забывается...
За детей, за детей. Фрил, Селенаб, я люблю вас. Элинимо, где бы ты ни был... Любимый... Наверное, твоя утренняя улыбка была для меня последней.
— Я. Все. Сказала. — Отчеканила Алниса, ловя нижней губой стекающие слезинки.
— Ну хорошо. Не желаешь по-хорошему, захочешь по-иному. Освободить стол!
Пираты долго не церемонились. Схватив свисающую скатерть, долгими зимними вечерами вышиваемую умелыми руками Алнисы, они резко дернули. Тарелки, кувшины, кружки и кастрюли с грохотом полетели на пол; в воздух тотчас поднялся запахи еды и вина. И нет больше куриного пирога, так любимого мужем, нет и овощного супа, буженины и ветчины собственного изготовления, как нет и кувшина вина, создателем которого были Алниса с Элинимо.
'А скоро не будет и меня...' — отстраненно подумала женщина.
Ролин сделал жест, и его приспешники подхватили стройное тело Алнисы. Она сопротивлялась, дрыгала ногами, ей удалось заехать острым мысом башмачка кому-то по подбородку, другому получилось с треском заехать в нос локтем, но с ней быстро справились. Обувка слетела с ног, а подоспевшая подмога выкрутила тело Алнисы так, что она не могла пошевелить и кончиком пальца. Ее растянули на столе и прижали, пребольно давя на руки и ноги.
Она кричала. Это был крик не страха. Это не было отчаянием. Это был крик мольбы, мольбы Всеединому с просьбой оградить детей от сегодняшней ночи, от происходящего кошмара. Пусть они выживут. Не должны они расплачиваться за то, в чем неповинны!
К ней подошли Ролин и Делик, возвышающиеся над ней ужасными исполинами. Первый сжимал массивный деревянный молот для отбивания мяса, у второго в руке был красивый искривленный кинжал с изумрудными камнями, инкрустированными в рукоять.
— Аля, ты хорошо подумала? — по-дружески спросил Делик, демонстративно подпиливая ноготь на руке. Вопрос прозвучал обыденно, словно у нее уточняли, не желает ли она прогуляться по вечернему парку прелестнейшего Скандероса.
— Да! Да! — в отчаянии закричала женщина. Она почти ничего не видела из-за града слез, все было мутно и непонятно. Где же муж... Где же ты, Элинимо? — Чтоб вы сдохли!
— Мразь! — выкрикнул Ролин и, широко размахнувшись, опустил молоток прямо на локоть Алнисы. Она вскричала.
Боль! Боль-боль-боль!
Все ее тело превратилось в сплошной комок боли и страдания. Удар на время ослепил и притупил сознание, но, вновь вернувшись к нему, женщина поняла, что истошно кричит.
Ролин угрожающе замахнулся.
— Отвечай!
— О-о-отве-е-ет-т-т-ти-ла-а-а... — выла Алниса.
— Сука! — с этим выкриком последовал второй удар, по другому локтю.
Еще одна вспышка. Не было сил дернуться, вырваться. Она могла только кричать.
— Я из тебя живой труп сделаю! Твой дом станет твоей могилой, а на похоронах никто тебя не узнает! — Ролин кричал. И неизвестно было, чем вызван этот крик. Память былых чувств? Обида, что она не с ним? Возможность отыграться?
— Сохрани себе жизнь, Алечка, и ответь нам! — едва ли не умолял Делик.
Много ужасных фраз было произнесено. Что они говорили? О чем? Она слышала какое-то дребезжание. Многоголосое эхо, будто она находилась под водой. Что от нее хотят?
Однако пираты восприняли ее молчание по-иному, и за дело взялся Делик. Приставив нож к груди, он слегка надавил. Но этого нажима хватило, чтобы лезвие послушно погрузилось в плоть, усыпанную бисеринками пота. Медленно, наслаждаясь каждым разрезанным фланом, он вел руку дальше, к животу.
Алниса стонала. Сил больше не было. Она выуживала из извне что-то похожее на 'ответь нам', но не могла понять смысл. Она слышала только боль. Она видела только боль. И сама она была болью, сплошной и бесконечной. Что-то теплое приятно катилось по животу, стекая на ребра, а в области груди сквозь полотно кошмарных ощущений она чувствовала легкое щекотание.
Ролин стоял и смотрел на окровавленную женщину, чьи руки были вывернуты под странным углом. В проломленных локтевых суставах образовалась лужица крови, в которой как в ванночке плавали крошки костей, а из вен методично хлестала кровь. Ладони тряслись, пальцы словно играли на невидимом инструменте.
А ведь когда-то он ее любил... Столь сильно, что возненавидел своего лучшего, наряду с Деликом, друга — Элинимо.
— Твою мать! — щелкнул себя по бороде Делик. — Упустили!
— Ты бы ее еще исполосовал всю, а потом пробовал спросить! Она же живая смерть!
— Не забывай, что она так же причастна ко всему наравне со своим муженьком!
— Я знаю, Делик, — парировал Ролин, — но теперь поздно, от нее ничего не добиться.
— Да уж. Ну, что ж, ничего не попишешь. Зато ей воздалось по заслугам. Эй, Хиф, прикончи эту суку!..
Ее голова безвольно откинулась. Кровь из разрезанного горла залила шею. Последнее, что она увидела, это два детских личика. Глаза с тоской и непониманием смотрели на маму...
...Они ушли. В доме стало тихо. Так тихо, что два мальчика могли слышать, как что-то капает.
— Вроде все, — шепнул Селенаб дрожащему Фрилу. Младший брат пугал его: вместо маленького мальчика на него смотрел разъяренный бык. Глаза не четырехлетнего ребенка. Такие глаза могли принадлежать человеку, уже состоявшемуся убийце, всю жизнь которого питала жажда мести.
— Пойдем, — с опаской бросил Селенаб.
Они вошли на кухню.
— Ой... — прошептал Фрил.
С распоротого горла матери срывались тяжелые капли цвета спелой вишни и опадали на пол. Падение сопровождались мерным бульком, и в разные стороны летели мелкие красные брызги.
— М-м-ма-ма, — тоненько позвал Селенаб.
Но мама не отвечала. Она лежала и не шевелилась.
— Мамулечка-а-а-а, — взвыл он еще раз. — Тебе больно, мам?
Ответа не было. Фрил вырвал руку и проворно залез на стол. Младший брат плакал. Он взял Алнису за голову и повернул к себе. Потревоженные артерии извергли новую порцию крови, а изо рта матери вырвался странный хрипящий звук.
— Что они с тобой сделали, мама? — молвил Селенаб.
— А-а-а-а! — закричал Фрил и, не удержавшись, упал на пол, прямо в алую лужу... к оглавлению
Интерлюдия 11. Департ Таклам
— Дела... — задумчиво промолвил бел Таклам, почесывая подбородок. — Давай по новой с того момента, как он упал.
Маг повиновался раз пятидесятый, и не сказать, что неохотно — ему было интересно не меньше, чем всем собравшимся. Из курсов Академии ничего не вспоминалось, ничего из ранее услышанных рассказов о всяких диковинностях ни на флан не совпадали или не были хоть сколько-нибудь близки к увиденному.
— Ситуация и вправду тупиковая. Впервые вижу подобное. — Департ нехотя повернулся к обслуживающему ингиарию магу и небрежно спросил: — Ну а ты что скажешь?
— Непонятная вещь, бел Таклам. Мне неведомо это приспособление. Не исключаю, что оно может быть опасно.
'Правда? Оно пришлепнуло человека, а ты подозреваешь, что оно опасно? Какой ты догадливый!' — с ненавистью думал Окро.
— Плохо, что она звука не передает... Посмотри, как все они дернулись!
— Я же говорю, там такой хлопок был, что просто страсть! — вмешался Керт.
— Вот что, давайте-ка разбредайтесь. Будем принимать решение и определять дальнейшую судьбу. Ингиарию оставь мне, маг!
Тот насупился и сделал движение, будто обнимает за шею кого-то высокого. Изображение свернулось, и в воздухе остался висеть маленький прозрачный, чуть с желтизной, шарик. Ладонь мага звонко впечаталась в ингиарию и вложила ее в руку департа.
Маг и Чагга встали и, откланявшись, удалились. Кузнец задержался.
— Что еще? — поднял бровь чиновник. Никак его не оставят в покое. И это после приказа выйти!
— Это, бел Таклам... — Керт принялся мять низ рубашки, подбирая слова, — я хотел... Я думал, быть может... Все-таки ингиария...
— Чего?
— Ну, я к тому, что я, вроде как, ну, помог что ли... Поспособствовал... — и почему он не может сказать то, что задумал? Почему сейчас стоит и что-то неразборчиво бурчит? Скажи как есть! — Может... Может я смогу рассчитывать на поддержку? Вроде как ответ на мое заявление об убийстве, да.
Скольких трудов стоило департу сдержаться и не позвать стражу! Сколько сил ушло на то, чтобы не ринуться на этого слабоумного, оказавшегося, кроме всего прочего, невероятно заносчивым и наглым.
— И что же тебе за поддержка нужна?
Просящий собрался с духом, вдохнул и на одном дыхании выпалил:
— Вступить в цех!
Окро не поверил своим ушам. Ужель деревенщины настолько глупы, что не знают ни рамок приличия, ни чувства меры... Да он же не выживет с таким подходом к жизни! Как при его мозгах у него возникла идея перебраться в город? Каким чудом он умудрился прожить месяц во второй столице королевства?! Феномен!
— Ты пришел ко мне как порядочный горожанин, если мне не изменяет память? Клятвенно заверял, что делаешь все ради благого дела, лишь бы городу хорошо, а что на деле? Все ради собственной выгоды! Так, может, то был твой пособник, а запись — лишь повод прийти сюда и осуществить прошение? Откуда бы ингиарии взяться в таком захудалом месте? — с каждой фразой Керту становилось все хуже, он побелел, руки его взмокли, а сам он тотчас захотел сбежать из кабинета. Он пожалел о том, что явился сюда. — Быть под моим патронажем — смелое желание. Боюсь, оно неосуществимо. Зачем брать тебя к себе под крыло, раз ты так красиво рассказал, что собираешься покорить весь цех, а тут вдруг не уверен? Нет уж. Смотрю, ты быстро расслабляешься. Вот тебе и стимул: добивайся-ка ты, друг мой мастер, всего сам. А теперь пшел отсюда! Файя!
— Да, бел департ Таклам?
— Проследи, чтобы этого наглеца больше никогда здесь не было! Совсем ошалели...
— Слушаюсь.
— Все, иди. — Девушка развернулась и сделала шаг по направлению к выходу. Хотя нет, постой, — передумал департ. — Прикрой-ка дверь... Ага, умничка. А теперь иди сюда.
Файя повиновалась и подошла почти вплотную. Она до мельчайших оттенков знала его тон, его взгляд и настроение. А еще она знала, что провинилась. Бел Таклам взял ее за подбородок и медленно, как ребенку, проговорил:
— Сегодня ты меня разочаровала, Файя. Скажи мне, разве ты первый раз сталкиваешься с членами цеха? Разве не выучила всех в лицо? Или тебе в диковинку слышать, что следует потребовать с них документ, удостоверяющий положение, или хотя бы татуировку?
Он навис над ней, огромный, лобастый, с глубоко посаженными глазами и расплюснутым носом. Что она ему скажет? Что гильдия кузнецов бывает тут чуть ли не ежедневно и чувствует себя как дома? Пару раз Файя не пускала, так потом столько проблем навалилось на нее, что она не знала, как быть. А этот... Девушка просто почувствовала. И почувствовала не столько то, что он член гильдии, а то, что его надо пропустить.
— Я виновата... — пролепетала Файя, предвкушая не самые лучшие минуты. И ничего не сделать.
— Конечно ты виновата. И поступила плохо. А за плохие поступки надо наказывать. Ну-ка, поворачивайся!
Девушка повиновалась. Департ задрал ей юбку, и через секунду девушка тоненько, чуть слышно, взвизгнула. к оглавлению
Глава 19. Трэго
— Собственно, на этом все, — заключил Селенаб, все это время неотрывно смотрящий в одну точку.
Все обратили внимание, что Фрил, не успевший к началу рассказа, беззвучно плакал, спрятав лицо в широких ладонях. Нависающие космы не смогли скрыть его эмоций.
— Всеединый... — пролепетал бел Фаронай.
Бел Бурдор опустил взгляд и чесал затылок.
— Довольны теперь? — несчастно спросил Селенаб, не сумев скрыть горечи в голосе.
— Постойте... Постойте! — подал голос стэр Босмо. Все с удивлением воззрились на него. — Кажется, я понял, почему вы не хотели это рассказывать. Ваш отец... Ваш отец... Тот самый Элинимо, выкравший дочь департа охраны прямо из дворца?
— Все верно, — с некой долей смущения ответил Селенаб.
— Не понял? — Библиотекарь смотрел то на Коу, то на священника.
— Воистину вопиющий случай, бел Библиотекарь, — заговорил стэр Босмо. — Только представьте себе, молодой человек, как в Синий Дворец, самый центр, самое главное место морской столицы Ольгенферка, Кастандара́госа [Кастандара́гос — в переводе с эльсадира означает 'мокрые стены', что также является официальным названием города.], врывается пират и выкрадывает с территории дворца дочку важнейшего человека! Бедняга только и успел, что раздать приказы; не выдержало пожилое сердце стресса, помер на следующий день. К слову, этого Элинимо ищут до сих пор, он числится в списке государственных преступников, так что выводы делайте сами.
— Все так, стэр Босмо, вы отлично осведомлены, — сказал Селенаб.
— Получается, отца вашего не убили? — спросил я.
— Нет. Мы сбежали из дома, но на тело не наткнулись. И никогда больше о нем ничего не слышали. Видимо, пираты поймали его. Что с ним стало дальше — неизвестно.
— Кошмар, — озадаченно пробормотал я.
Раздались чавкающие звуки: солдаты, тяжело бухая сапогами по раскисшей земле, возвращались к нам. Бел Бурдор встал, одернул мундир и грозно приказал:
— Докладывайте!
— Мой командир, дом чист, никаких зацепок. Ни трупов, ни крови, ни чего-либо подозрительного.
