Канун трагедии А.О. Чубарьян

Явные советско-германские противоречия в сфере эконо­мических связей также не могли не озадачивать Кремль. Нако­нец, не только результаты переговоров Молотова в Берлине, но само поведение Гитлера явно свидетельствовали о переменах в планах нацистского руководства. Мы не располагаем точными сведениями, стало ли Сталину немедленно известно об одобре­нии Гитлером плана "Барбаросса" в декабре 1940 г., но, несом­ненно, какая-то информация о его существовании не могла не дойти до Кремля.

В конце 1940 —начале 1941 г., как уже неоднократно отмеча­лось, Германия явно устремилась на Балканы. Присоединение Венгрии и Румынии к тройственному пакту, жесткий ультима­тум Болгарии, твердый отказ от признания в этой стране совет­ских интересов и в итоге ее присоединение к пакту, а затем и ввод германских войск в Болгарию наглядно демонстрировали тот факт, что Германия прибирала к рукам Балканский регион. Она действовала вкупе с Италией в противовес Англии, абсо­лютно, причем уже открыто, не считаясь с Советским Союзом и даже не желая выслушивать его мнение. В Москве понимали, что, проиграв в Болгарии, решившись на прямое обращение к болгарскому руководству, минуя Берлин, СССР лишается едва ли не последних рычагов противодействия Германии.

Оставалась только одна страна, с помощью которой еще можно было вести борьбу, — Югославия. Но, как известно, от­чаянные попытки Москвы сохранить свое влияние в Белграде, в результате заключения договора, быстро были пресечены Германией, которая добилась свержения правительства Юго­славии и затем также ввела туда свои войска.

Таким образом, в сфере геополитики и дипломатии совет­ские возможности были исчерпаны. В области двусторонних экономических и даже политических отношений взаимные упреки и обвинения явно влияли на общий климат взаимоотно­шений. В то же время для общественности обе стороны продол­жали, хотя теперь гораздо реже, делать заявления о сохране­нии линии на сотрудничество и добрососедские отношения. Впрочем, они делали это вплоть до 22 июня 1941 г.

Посол Шуленбург во время встреч с Молотовым и другими советскими деятелями мало скрывал свое беспокойство и фак­тически намекал на приближающуюся опасность и на воинст­венные настроения в Берлине7. Об этом же, хотя и в осторож­ной форме (зная о настроениях Сталина) неоднократно писал в Москву и советский посол в Берлине8.

Таким образом, Сталин снова оказался перед необходимо­стью принимать какое-либо решение. У нас нет никаких свиде­тельств о заседаниях в Кремле. Видимо, как это было и раньше, решения принимались в узком составе и без протоколов.

Дневник посещений Сталина позволяет отметить, что ин­тенсивность встреч Сталина с наиболее доверенными ему людьми резко усилилась в конце 1940 — начале (особенно в феврале — апреле) 1941 г. Очевидно, именно тогда, т.е. в самом конце 1940 г., а скорее, в феврале — марте 1941 г. и было приня­то общее решение9.

Собственно выбор действий был невелик. Все возможности были исчерпаны значительно раньше. И теперь, в начале 1941 г. уже не могло быть речи о каком-то кардинальном повороте. Гитлер уже захватил почти всю Европу, включая Балканы. Он отказался от решающей битвы за Англию, опасаясь ее превос­ходства на море и активного вмешательства Соединенных Штатов Америки.

Советское руководство смогло лишь обезопасить себя от возможной войны на два фронта, подписав договор о нейтрали­тете с Японией, что, несомненно, может быть оценено как успех внешней политики СССР. Оно даже не рассматривало возмож­ность ориентации на Великобританию, которая была слаба и смогла лишь устоять перед Германией. К тому же предложения Черчилля были весьма расплывчаты. Скорее всего, в Москве понимали, что в случае войны логикой событий СССР и Англия так или иначе окажутся в одном лагере.

Сопоставляя самые различные факты, анализируя меры, принятые в СССР в конце 1940—начале 1941 г., и последующие события, внимательно вчитываясь в выступления и замечания деятелей самого различного калибра, можно прийти к обосно­ванному заключению: в Москве сделали вывод об обострении международной ситуации и приняли решение начать непосред­ственную подготовку к возможной большой войне.

Поэтому заявление ряда историков о том, что советское ру­ководство перешло от оборонительной к наступательной такти­ке, является необоснованным. Главное состояло в том, что началась интенсивная подготовка к войне. Это вывод не зафи­ксирован специальным постановлением, мероприятия были растянуты по времени. Некоторые из них осуществлялись ра­нее, еще в 1940 г. и были лишь активизированы весной 1941 г., за ними последовали другие.

Намеченные меры касались прежде всего внутреннего раз­вития Советского Союза. Ознакомление с решениями Полит­бюро и Секретариата ЦК ВКП(б) с середины и особенно с кон­ца 1940 — начала 1941 г. показывает, что практически на каж­дом заседании речь шла о производстве новых видов оружия, о срочной модернизации армии. Первые шаги в этой области бы­ли предприняты сразу же после подведения итогов советско— финской войны, выявившей слабость Красной Армии, ее тех­нической оснащенности и подготовки командного состава. Приведем лишь некоторые факты.

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в июле 1940 г. было принято решение о дополнительном финансировании опыт­ных работ по самолетостроению, о создании двухместного са­молета первоначального обучения, о синхронных оптических прицелах для бомбомета10. На другом заседании было решено начать изготовление автоматического прибора для вывода са­молета из пикирования11, о закупках в Германии новых типов авиационной техники12, о создании одноместного пикирующе­го бомбардировщика М-9013, об организации производства бронекорпусов и бронемашин к танкам KB14 и т.п.

Упомянутые решения принимались в течение июля — авгу­ста 1940 г. Их число неизмеримо возросло в конце 1940 — нача­ле 1941 г. В этой связи стоит обратить внимание на слова Стали­на, сказанные им на приеме в Кремле после парада и демонст­рации 7 ноября 1940 г. Заявив в свойственной ему манере о не­обходимости "постепенно переучиваться", он заявил: "Мы не готовы для такой воздушной войны, которая идет между Герма­нией и Англией. Оказалось, что наши самолеты могут задержи­ваться только 35 минут в воздухе, а немецкие и английские — по несколько часов. Если наши воздушные силы, транспорт и т.п. не будут на равной высоте с силами наших врагов (а такие у нас все капиталистические государства и те, которые прикра­шиваются под наших друзей!), они нас съедят"15. Далее Сталин уверял, что, кроме него, никто не занимается этим вопросом и т.д. Г. Димитров писал, что он никогда не видел и не слышал Сталина таким, как в тот вечер16. В конце ноября Сталин в бе­седе с Димитровым заявил: "Неправильно считать Англию раз­битой. Она имеет большие силы в Средиземноморье. Она непо­средственно стоит у Проливов... Наши отношения с немцами вежливы, но между нами есть серьезные трения"17.

4 февраля 1941 г. во время чествования Ворошилова Сталин как бы начал подводить итоги внешней политики, сказав, что благодаря ей СССР успел и использовал мирные условия. Но проводить политику нейтралитета и быть в стороне от вой­ны помогали армия и флот. "Мы имеем уже 4-миллионную ар­мию наготове для всяких неожиданностей"18.

На заседании Политбюро и Секретариата ЦК ВКП(б) поми­мо программ о перевооружении армии постоянно рассматри­вались вопросы замены военных руководящих кадров. Этот процесс начался после зимней войны и был ускорен в начале 1941 г. Другой вопрос, насколько все эти меры оказались эффе­ктивными, но они определенно были усилены. В апреле в соот­ветствии с указаниями СНК и ЦК ВКП(б) были размещены заказы на авиабомбы и взрыватели, принято постановление "О плане текущих военных заказов на II квартал 1941 г.", а в мае — "О производстве танков Т-34 в 1941 г." В мае же предпри­нят ряд мер по прикрытию государственной границы СССР. 23 апреля вышло партийно-правительственное постановление "О новых формированиях в составе Красной Армии" и утвер­жден "План проведения сборов высшего начсостава, игр, поле­вых поездок и учений в округах в 1941 г."19.

В то же время следует ясно осознавать, что все же главным признаком изменения линии Кремля были не военные приго­товления, поскольку программа перевооружений осуществля­лась уже длительное время и первые ее результаты (судя по не­которым высказываниям советских военных) планировалось получить в 1942 г., а политика руководства страны в сфере идеологии и пропаганды, в том числе и по линии Коминтерна. Она позволяет наглядно проследить характер и динамику пере­мен в советско-германских отношениях, а также те направле­ния, по которым советские лидеры готовились к возможной предстоящей схватке с нацистской Германией.

Весь этот процесс был ранее мало изучен в отечественной историографии, и только сравнительно недавно российский исследователь В.А. Невежин ввел в научный оборот значитель­ное число архивных документов, раскрывающих роль пропа­ганды и агитации, литературы, искусства и науки, перемен в идеологической сфере. По мнению В.А. Невежина, «пропаган­дистские структуры, вынужденно "законсервировавшие" свою антифашистскую направленность на первом этапе действия пакта Молотова — Риббентропа, уже с лета 1940 г. стали прояв­лять активность в деле добывания "негатива", направленного против Германии»20. Особенно это стало заметно в конце 1940 — начале 1941 г. Если ранее нередки были случаи, когда представители ряда печатных изданий получали выговоры за любые антигерманские или антифашистские материалы, то те­перь ситуация в корне менялась. Статьи или кинофильмы за­прещались за излишне "примиренческий и идиллический" тон в отношении Германии.

28 августа 1940 г. была принята директива Главного полити­ческого управления Красной Армии (ГлавПУ) о перестройке партийно-политической работы. Согласно этой директиве всем Военным советам предписывалось преодолевать настроения благодушия. "Каждый военнослужащий должен быть внутрен­не отмобилизован, с учетом военной обстановки, когда и на За­паде и на Востоке полыхает пожар мировой войны"21.

В.А. Невежин приводит выдержки из выступления главного идеолога партии А.А. Жданова 30 ноября 1940 г., в котором го­ворилось об опасном "безмятежном состоянии, о беспечном отношении к вопросам обороны". Он сослался на сталинское высказывание о необходимости готовиться к неожиданностям, чтобы не быть застигнутыми врасплох, и указал на недостатки в подготовке к возможной войне. Жданов отметил: "Некото­рые товарищи приходят в ужас от мысли о неизбежности людских жертв и материальных потерь в грядущей войне. Если придется воевать, то мы должны быть не менее энергич­ными и не менее жестокими, чем наш военный противник"22.

Спустя более года после эйфории и успокоенности речь главного советского идеолога звучала совершенно по-иному. Как в этом выступлении, так и во многих других речах, а также документах конца 1940 — начала 1941 г. постоянно обращалось внимание на усиление боевой готовности, на необходимость изживать "мирные" настроения беспечности. Создавалось впе­чатление, что существовала общая установка. В полной мере это стало очевидным в феврале 1941 г., когда недавно назначен­ный начальник ГлавПУ А.И. Запорожец направил на имя А.А. Жданова подробную докладную записку о состоянии про­паганды среди населения23. Дневник посещений Сталина фик­сирует, что именно в день отправки записки Жданов и Запоро­жец почти три часа находились в кабинете Сталина24. Данный факт не оставляет сомнений, что записка Запорожца не была его личной инициативой. Она отражала позицию Сталина и Жданова и, вероятно, решения, принятые руководством пар­тии и страны.

Записка Запорожца имела широкий и комплексный харак­тер. В ней предусматривались меры в области пропаганды (в армии и среди гражданского населения), "военизация" пио­нерской и комсомольской физкультурных организаций, дава­лись поручения издательствам по выпуску литературы о войне и мире, в частности о современной войне. Шла речь и о пере­стройке научных организаций, Союза советских писателей, Ра­диокомитета и кинематографии. Им вменялось в обязанность развивать военную пропаганду, даже вести изучение ино­странных языков сопредельных стран — "наших вероятных противников".

Проанализировав записку Запорожца, В.А. Невежин делает вывод: объем предполагаемых мер был столь велик, что вряд ли ее автор сформулировал бы свои предложения, не получив предварительно "добро" у вождя либо у его ближайших сорат­ников25.

Нам представляется, что в данном случае Невежин сужает постановку вопроса. Записка Запорожца явилась следствием общего решения, которое, видимо, было принято в Кремле на рубеже 1940— 1941 гг. Реализация этого решения предполагала действия и меры по различным направлениям. И одно из них касалось вопросов значительных изменений в содержании и формах пропаганды и агитации среди населения. Среди них важное место отводилось повышению боевого духа Красной Армии.

В течение марта —апреля 1941 г. намеченные меры (не толь­ко изложенные в записке Запорожца) начали реализовываться, причем весьма ускоренным способом. Были сняты запреты на многие статьи и произведения литературы и искусства, нало­женные в конце 1939 — начале 1940 г. либо за их прямую анти­германскую направленность, либо из боязни вызвать недоволь­ство в Берлине. В прессе дали высокую оценку фильму "Алек­сандр Невский", удостоенному Сталинской премии в марте 1941 г.26, несмотря на его откровенную антигерманскую напра­вленность. Тогда же Сталин предпринял демонстративный шаг, лично позвонив писателю И.Г. Эренбургу. Он похвалил наме­рение писателя показать оккупационную политику фашист­ской Германии во Франции27. В апреле во время встречи группы кинематографистов с К.Е. Ворошиловым писатель Вс. Вишневский заверил маршала, что "у советских людей на­лицо готовность к войне против Германии, а также сохрани­лись привитые еще до заключения пакта о ненападении анти­фашистские настроения"28. Наконец, отметим известный факт, когда югославский посол на двусторонних переговорах сооб­щил Сталину, что правительство Югославии получило инфор­мацию о подготовке Германии к нападению на СССР. Сталин поблагодарил посла и сказал: "Мы готовы, если им, немцам, угодно — пусть пойдут"29.

С 25 марта по 5 апреля был осуществлен новый частичный призыв в Красную Армию, что позволило увеличить ее числен­ность на 300 тыс. человек30. В ряде работ сторонников версии о подготовке Советского Союза к нанесению превентивного удара по Германии в качестве аргументов выдвигалась мысль, что совет­ские руководители объявили "мобилизационную готовность". Представляется, что подобные рассуждения основаны на непра­вильном толковании слова "мобилизация". В русском языке, как известно, существует двоякое значение этого слова: одно — непо­средственный призыв в армию, особенно в условиях войны, дру­гое имеет более общий смысл, включая состояние напряжения сил, готовность сконцентрироваться на тех или иных задачах.