Канун трагедии А.О. Чубарьян

Применительно к предвоенным событиям, конечно, речь не шла о какой-либо конкретной мобилизации. Термин "мобили­зационная готовность" употреблялся советскими руководителя­ми еще с весны 1940 г. как призыв не успокаиваться, не почивать на лаврах, а находиться в состоянии готовности к испытаниям или к возможным осложнениям, вплоть до опасности войны.

Одно из первых упоминаний слова "мобилизация" мы нахо­дим в докладе Молотова на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г., когда он завершил свое выступление следующим заявлением: «Чтобы обеспечить нужные нам даль­нейшие успехи Советского Союза, мы должны всегда помнить слова товарища Сталина о том, что "нужно" весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед ли­цом опасного военного нападения, чтобы никакая "случай­ность" и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застать нас врасплох»31. В дальнейшем, в 1940 г. и особенно в начале 1941 г. слова о "мобилизационной готовности" неодно­кратно употреблялись деятелями разного уровня, но отнюдь не подразумевали призыв к мобилизации. Речь все же шла о необ­ходимости отказаться от "беспечности", об осознании возрос­шей внешней угрозы. При этом, разумеется, имелась в виду именно опасность со стороны Германии.

В контексте событий тех месяцев в словах о "мобилизаци­онной готовности" был заложен определенный смысл. Они от­ражали явное намерение власти подготовить народ к военной угрозе, но отнюдь не предполагали каких-либо определенных шагов.

Обсуждение ситуации и определение мер по подготовке к войне проходило и в органах разведки. П.А. Судоплатов вспоми­нал в своей книге, что в начале 1941 г. состоялось совещание ру­ководства Разведуправления Красной Армии и оперативного уп­равления Генштаба, на котором обсуждался вопрос о состоянии немецких и японских вооруженных сил. Главным был вопрос — предполагает ли военная разведка и НКВД одновременное нача­ло военных действий против СССР как на Западе, так и на Даль­нем Востоке. В итоге было принято решение, доложенное высшему руководству: "Ограничиться активной обороной на Дальнем Востоке и развернуть на западном направлении глав­ные силы и средства, которые были бы готовы не только отра­зить нападение на Советский Союз, но и разгромить противни­ка в случае его вторжения на нашу территорию". При этом ясно говорилось, что речь идет именно о Германии и ее союзниках32.

В общем комплексе мероприятий, отражающих новый под­ход к международной обстановке, следует отметить действия Сталина в военной сфере. В середине декабря 1940 г. в Москве было созвано совещание высшего командного состава для вы­работки мер по преодолению недостатков, отмеченных специ­альной комиссией ЦК, которая была создана незадолго до сове­щания33. Перед его началом и в дальнейшем к Сталину стала стекаться разнообразная информация о подготовке Германии к войне против СССР. Не будем забывать, что и само совеща­ние было созвано вскоре после того, как Гитлер подписал дире­ктиву № 21 об операции "Барбаросса" (хотя, может быть, в Мо­скве и не имели об этом подробной информации).

Выступавшие на совещании нарком обороны С.К. Тимо­шенко и Г.К. Жуков не скрывали своей тревоги по поводу скла­дывающейся обстановки и говорили о необходимости срочных шагов по укреплению обороноспособности страны. В своих воспоминаниях Жуков писал, что сразу после окончания сове­щания их вызвали к Сталину. Он был мрачен, "это уже был не тот Сталин", которым его привыкли видеть. Чувствовалась его явная обеспокоенность ситуацией и резкой критикой состоя­ния армии и деятельности Наркомата обороны34.

Как следствие, в первой половине января были проведены два войсковых учения, на которых Жуков и его подчиненные проигрывали различные варианты отражения нападения и воз­можных контрударов Красной Армии35. Учения подтвердили не­подготовленность армии к ведению активной и успешной оборо­ны. Известный советский военачальник маршал М.В. Захаров пи­сал в своих мемуарах: "Результаты учений показали, что опера­тивно-стратегическое мышление большинства командиров выс­шего уровня далеко от совершенства и требуются дальнейшие кропотливые и непрестанные усилия по оттачиванию навыков руководства и управления крупными формированиями, полному овладению характером современных операций, их организацией и планированием и затем осуществлением их на практике"36.

Констатацией этих факторов дело, как известно, не ограни­чилось. 13 января 1941 г., т.е. сразу же после учений, Сталин уволил К. А. Мерецкова с поста начальника Генерального штаба и назначил на эту должность Г.К. Жукова. Одновременно были сняты со своих постов многие командиры из высшего команд­ного состава в центре и на местах.

Все эти события явно вписывались в общий контекст того поворота, который происходил в оценке ситуации и выработке действий советского руководства и Сталина в начале 1941 г.

Речь Сталина 5 мая 1941 года

Мы подходим теперь к событию, вокруг которого именно в последние 10 лет развернулись острые дискуссии и споры.

Решения советского руководства в области пропаганды, вы­ступления А.А. Жданова, записка А.И. Запорожца и т.п. остава­лись неизвестными широким кругам населения. Все это пред­назначалось как руководство к действию лишь для советского и партийного актива.

Но совершенно очевидно, что назревание войны с могуще­ственным противником требовало ориентации всего населения страны, которому в течение почти полутора лет внушали мысль об устойчивости сотрудничества и даже дружбы с Германией, об успехах советской политики "в деле обеспечения мира для народов Советского Союза". И даже война с Финляндией, а тем более акции по присоединению части Польши и Прибалтики не требовали пропагандистских мер по "военному воспитанию народа". В своей речи на пленуме ЦК ВКП(б) по итогам совет­ско-финской войны Сталин много говорил о настроениях беспечности и "шапкозакидайства". Теперь же речь шла о под­готовке к "большой войне", и требовались неординарные дей­ствия и заявления.

5 мая 1941 г. Сталин выступил с речью перед выпускниками военных академий в Кремле. Эта речь также не была опублико­вана в то время, хотя информация о ней давалась в газетах. Дискуссии вокруг выступления советского лидера сразу же приобрели и продолжают носить характер некой мифологии. Сведения о содержании речи проистекают из двух источни­ков — из воспоминаний военачальников, присутствовавших на заседании, и из материалов допросов советских военноплен­ных, пущенных в оборот нацистской пропагандой еще в годы войны и служивших оправданием при нападении Германии на СССР: Гитлер и Геббельс заявили 22 июня 1941 г., что они яко­бы упредили советское наступление.

Но особенный всплеск и остроту проблема получила после выхода в свет книг А.В. Суворова37. В значительной мере его ут­верждения о том, что Москва готовила превентивную войну против Германии, базировались именно на речи Сталина 5 мая 1941 г., хотя при издании его первой книги текст речи еще не был опубликован.

В многочисленных книгах и статьях российских и зарубеж­ных авторов были выдвинуты разнообразные версии об этой речи, записи которой впервые в России были опубликованы лишь в 1990 и 1995 гг.38 Некоторые историки, стоящие на "край­них" позициях, уверяли, что в этой речи Сталин изложил про­грамму наступления против Германии и что вместе с планом, предложенным Жуковым и Тимошенко, она составила основу для нанесения превентивного удара против Германии, назван­ного Сталиным "наступательной войной". Другие авторы оце­нивали эту речь как чисто пропагандистское выступление, не имеющее практического смысла и не связанную ни с какими планами "наступательной войны". Ряд авторов заняли компро­миссную позицию.

Прежде чем высказать свои соображения, обратимся к из­ложению основных положений речи. Сталин разделил ее на две части. В первой он говорил о состоянии боевой подготовки Красной Армии. Основной его тезис сводился к тому, что после завершения процесса перевооружения Красная Армия стала "современной армией", которая извлекла уроки из войны про­тив Финляндии и "из современной войны на Западе".

Во второй части, повторив свои прежние замечания о при­чинах побед Германии в 1940— 1941 гг., Сталин заявил, что не­мецкая армия хорошо училась и критически пересмотрела при­чины своего поражения в 1918 г., лучше вооружила армию, обу­чила ее новым приемам ведения войны. Он подчеркнул, что немцы потерпели поражение в 1916—1917 гг., потому что вели войну на два фронта, чего не произошло теперь.

Далее им был поставлен вопрос: действительно ли герман­ская армия непобедима, и сам же ответил на него: "В мире нет и не было непобедимых армий". "Сейчас германская армия идет с другими лозунгами, чем это было при начале войны. Она сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические", но германская армия "не будет иметь успеха под лозунгами за­хватнической, завоевательной" войны.

Ряд историков приводят отзывы некоторых свидетелей, ко­торые цитируют места, не попавшие в официальное изложение речи. К ним относятся прежде всего слова о том, что Сталин критически отозвался об агрессивных действиях Германии, связав это с такой ответной советской мерой, как якобы пре­кращение поставок стратегического сырья и зерна из Совет­ского Союза. Затем, по некоторым свидетельствам, Сталин якобы сказал о неизбежности вооруженного столкновения с Гитлером, и если нарком по иностранным делам и его аппарат "сумеют оттянуть начало войны на два —три месяца — это на­ше счастье"39.

По данным другого свидетеля — писателя В.В. Вишневского были сказаны и такие слова: «Под лозунгами против Версаля Гитлер одержал ряд успехов, но впереди — большая борьба; по­скольку Франция и Англия потерпели поражение от Германии, то "большая борьба" будет вестись с другими державами, имея в виду США и Советский Союз»40. По сведениям А. Верта, Ста­лин также заявил: "Англия еще не побеждена, и роль американ­ского потенциала будет все возрастать"41.

На этом официальная часть встречи с выпускниками воен­ных академий была закончена. После этого состоялся традици­онный банкет, во время которого Сталин сделал заявление, во­круг которого развернулись (и продолжаются) столь острые споры и дискуссии. Нам известно его содержание из записи К. Семенова. В связи с предложенным тостом "За мирную ста­линскую внешнюю политику" советский лидер неожиданно прервал оратора и сказал буквально следующее:

"Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивает мир на­шей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени про­водили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу ар­мию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для совре­менного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению.

Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступа­тельным образом. От обороны перейти к военной политике наступатель­ных действий. Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу про­паганду, нашу агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная Армия есть современная армия, а современная армия — наступательная"42.

По сведениям присутствующего на банкете Э. Муратова Сталин добавил:

"Основная угроза СССР исходит от Германии, а спасти Родину может лишь война против фашистской Германии и победа в этой войне. Я предлагаю выпить за войну, за наступление в войне, за нашу победу в этой войне"43.

В дневниковой записи Г. Димитрова эта фраза Сталина из­ложена так:

"Наша политика мира и безопасности есть в то же время политика войны. Нет обороны без наступления. Надо воспитывать армию в духе на­ступления. Надо готовиться к войне"44.

В различных книгах, со ссылкой на те или иные источники, приводятся версии этих слов. Но все авторы сходятся во мне­нии, что Сталин призвал к наступательным действиям и к под­готовке к войне. В.А. Невежин ссылается на некоторые источ­ники, согласно которым советский лидер призывал к "расши­рению социализма силой оружия". Но такие слова нигде не подтверждаются. Вряд ли он мог позволить себе так говорить, учитывая его известную осторожность.

Сакраментальные слова Сталина о "наступательной войне" стали теми аргументами, на основе которых В.А. Суворов и его сторонники утверждали, что он именно тогда призвал гото­виться к нападению на Германию, т.е. фактически сформули­ровал и идею "превентивной войны".

Итак, каков же был реальный смысл, цели и содержание сталинской речи. Главное, по нашему мнению, состоит в том, что это выступление явилось составной частью мероприятий, которые вытекали из изменения советского внешнеполитиче­ского курса в первые месяцы 1941 г.

Сталин не появлялся на публике уже длительное время, и его короткие заявления 5 мая 1941 г. явно имели программный и нарочито неординарный характер. Речь и, разумеется, репликине были напечатаны, они предназначались для узкого круга, но Сталин и его окружение исходили, очевидно, из того, что ос­новные идеи станут известны активу Красной Армии. Поэтому адресат сталинских заявлений был довольно широк — они бы­ли обращены к партийному, советскому и военному активу, не исключалась и утечка об этом за границу.

Мы уже отмечали, что следствием перемены стали новые установки идеологическому и пропагандистскому аппарату. Их озвучивание и реализацию взяли на себя А.А. Жданов и его приближенные. Теперь в качестве аудитории был выбран ар­мейский актив. Подчеркиванием значения этого стало то, что новые идеи провозгласил сам Сталин.

Анализируя речь советского лидера, можно прийти к следу­ющим выводам:

Центральным пунктом стало указание на коренные изме­нения международной обстановки, прежде всего характера вой­ны со стороны Германии. Глава страны как бы оправдывался за союз с Гитлером, отделив начальный этап войны, когда Герма­ния шла под антиверсальскими лозунгами, от последующих со­бытий, когда она перешла к реализации захватнических целей. Советский лидер нашел удобную форму сравнения действий Гитлера с эпохой Наполеона, когда также менялись цели войны. И поэтому вся советская политика получила не только объясне­ние, но и оправдание. А то, что Сталин постоянно думал об этом, говорит его частое возвращение к объяснению причин и сущно­сти союза с Гитлером, включая и его речь уже после победы.

С учетом этой логики он мог оправдывать и свертывание критики фашизма после подписания пакта с Германией и дру­гие мероприятия.