ФРАНЦУЗСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ
Первым произведением литературы, написанным в духе идей Просвещения во Франции, считаются «Персидские письма» Ш. Монтескьё, опубликованные в 1721 г. Они появились вскоре после смерти Людовика XIV, повлекшей некоторое смягчение цензуры и ослабление бюрократического контроля за общественной жизнью. Годы Регентства с их относительно большей свободой самовыражения способствовали оживлению критической мысли в обществе и зарождению просветительского движения.
Основными теоретическими источниками французского Просвещения были картезианство и английская философия XVII в., в особенности взгляды Дж. Локка. Философия Декарта ориентировала на объяснение явлений природы естественными причинами, и эта линия была развита в XVIII в. французскими философами-материалистами. Еще более широкое применение нашел в Просвещении разработанный Декартом метод, согласно которому истина должна четко и ясно усматриваться человеческим разумом. Рационалистический метод предписывал философской мысли не преклоняться ни перед какими религиозными догмами и авторитетами. Что касается Локка, то его влияние не ограничивалось областью теории познания, защитой сенсуализма и критикой врожденных идей. Большое влияние на французских просветителей оказали этические воззрения этого философа, а также его учение об обществе и государстве.
В истории Франции XVIII в. периоды некоторого послабления свободомыслию сменялись новыми гонениями, когда правительство пыталось ограничить, сдержать напор новых идей. Добиться этого ему не удалось. Но в результате таких действий между абсолютистским режимом и просветительской элитой постепенно образовалась стена недоверия и вражды. Это политическое противостояние придало яркое своеобразие французскому Просвещению, способствуя радикализации его программы. Таким образом, в процессе своего развития Просвещение изменилось, во многом отошло от своих первоначальных идей и идеалов. Доктринальные изменения сопровождались острыми столкновениями мнений и подходов. Многообразие путей, которыми шло французское Просвещение, сделало его уникальной лабораторией человеческой мысли.
Во Франции Просвещение испытало сильное влияние аристократической культуры. Более того, его возникновение было во многом обусловлено новыми духовными запросами великосветского общества, свободно вздохнувшего после величественного, но удушливого правления «короля-солнце» и жаждавшего новых ощущений и идей.
Аристократическая культура породила едва ли не самую устойчивую и универсальную форму общения элитарных слоев общества — салон. Он служил и способом проведения коллективного досуга, и ареной политической, литературно-художественной и другой интеллектуальной деятельности. Его отличительными особенностями были доверительная, почти интимная атмосфера общения «у домашнего очага», предполагавшая близкие родственные, сословные, служебные и иные отношения между хозяевами и гостями; известная иерархичность межличностных отношения в этом микромире, потому что устроителями салонов являлись без исключения наиболее знатные, высокопоставленные или богатые представители своего круга; активная роль женщин, которые нередко были «душой общества». Кстати говоря, именно благодаря салону женщины заняли значительное место в общественной жизни Франции, какое им не принадлежало еще нигде в Европе, по крайней мере в первые десятилетия XVIII в. Но способствуя установлению большего равенства между полами, эта форма общения отражала отношения социального неравенства. В своем классическом варианте она не допускала сколько-нибудь значительного перемешивания классов и сословий, резервируя все почетные места в великосветских гостиных, как правило, только за представителями аристократии.
Разновидностью аристократической формы общения, особенно распространенной в провинции, были академии. В отличие от салонов, общение в них носило более специализированный характер и было отделено от семейного быта. Но членами академий были также почти исключительно представители дворянства и духовенства. Сословная обособленность салонов и академий препятствовала сближению аристократии с торгово-промышленными кругами третьего сословия. В результате культурная жизнь великосветского общества во Франции была гораздо в большей мере оторвана от интересов и запросов сферы экономической деятельности, чем в Англии.
Просветители заимствовали у аристократической культуры прежде всего салонную форму общения. Некоторые из них сами устраивали салоны, например Гельвеций и Гольбах. Другие же — незнатного происхождения (а таковыми были многие из них — Вольтер, Дидро, Руссо и др.) — довольствовались тем, что были радушно приняты в домах аристократов. В любом случае участие просветителей придавало салонной жизни ярко выраженный оттенок свободомыслия и философско-литературную направленность. Так, по свидетельству современников, в салоне Гольбаха обсуждались философские, политические и религиозные вопросы. Его изюминкой была библиотека, в которой широко была представлена антирелигиозная литература, в том числе и запрещенная цензурой.
Под влиянием аристократической культуры французское Просвещение приобрело особую изысканность и утонченность, даже некоторую фривольность, отчетливо ощутимую во многих произведениях просветительской литературы начиная с упоминавшихся «Персидских писем». Атмосфера избранности, царившая в салонах, далеких от повседневных нужд и забот громадного большинства французов, проявилась в очевидной склонности просветителей к отвлеченному теоретизированию. Их гораздо больше порой заботила теоретическая смелость, оригинальная форма выражения идеи, чем возможность ее практического применения.
Но имелись и веские политические причины того, почему французские философы рассматривали свои теоретические занятия как самоцель. В отличие от единомышленников в Британии они большей частью и думать не смели о непосредственном — здесь и сейчас — осуществлении своих замыслов. Сменявшие друг друга монархи и правительства, при которых им довелось жить, нельзя было в полной мере назвать ни просвещенными, ни деспотическими. Почти все просветители подвергались того или иного рода преследованиям: Дидро отсидел свой срок в Венсенском замке, Вольтер — в Бастилии, Гельвеций под градом нападок был вынужден подписать отречение от своей книги «Об уме». Хотя эти преследования не были настолько суровы, чтобы подавить всякое проявление свободной мысли, они в то же время были достаточно жестки, чтобы привести к отчуждению просветителей от правительства. По крайней мере вплоть до 70-х годов они были лишены всякой возможности влиять на политику правительства. В отличие от других абсолютистских монархий Европы во Франции просветители даже не могли рассчитывать на то, что власть имущие их заинтересованно выслушают. Все это отнюдь не побуждало их спешить с разработкой законопроектов. Даже великосветское общество больше ценило в них остроту и блеск ума, чем глубину анализа и тщательность разработки планов будущих преобразований.
Просветители были вынуждены обособиться и от правительства, и от аристократического общества, в котором они были благосклонно приняты, но чувствовали себя в одиночестве. Они стремились к более тесному, неформальному общению с единомышленниками, которого не мог предложить им салон. Так стали проявляться многочисленные кружки по интересам — философские, научные, литературные. Среди них самым значительным, оставившим неизгладимый след в истории культуры, был кружок энциклопедистов, как называли группу создателей знаменитой «Энциклопедии», выходившей в свет отдельными томами с 1751 по 1772 г. Центром кружка был философ Дени Дидро, его активными членами — Гольбах, Гельвеций, Руссо, Кондорсе, Кондильяк и др. В живом, почти ежедневном общении они оттачивали свои идеи и вынашивали новые творческие замыслы, Трудности, с которыми столкнулся кружок, в значительной мере отражали положение в обществе и государстве французского Просвещения в целом. Печатание «Энциклопедии» не раз приостанавливалось по цензурным причинам, авторы и редактор подвергались преследованиям, а тексты — искажениям.
Так силой обстоятельств французские просветители оттеснялись на положение перманентной оппозиции. Политическое противостояние правительству и создало им репутацию потрясателей основ и радикалов, прочно обосновавшихся на левом фланге европейского Просвещения. Но насколько относителен был их радикализм, видно хотя бы из сравнения воззрений таких во многом противоположных мыслителей, как француз Шарль Монтескьё и англичанин Эдмунд Бёрк.
Первый из них прослыл сторонником глубоких конституционных реформ. Будучи решительным противником соединения в одних руках законодательной, исполнительной и судебной властей, Монтескьё требовал не просто разделения функций между различными государственными органами, но и разделения этих властей как политических сил, так чтобы каждая из них могла сдерживать другую. Судебная власть, по его мнению, должна была принадлежать не учреждению, а лицам, по установленному порядку привлекавшимся из народа в состав суда. Законодательную власть народ должен был осуществлять через своих представителей. И лишь исполнительную власть Монтескьё предполагал оставить в руках монарха. В отличие от Монтескьё Бёрка считают закоренелым консерватором. Действительно, он резко критиковал планы общественных преобразований, предлагавшиеся просветителями. В особенности он прославился своими нападками на Французскую революцию конца XVIII в. Причем его критика была продиктована не только осуждением насилия, оттолкнувшего от революции широкие круги просветителей, но и решительным неприятием радикальных перемен вообще.
Но если присмотреться к обоим мыслителям повнимательнее, то между ними обнаружится поразительное совпадение ценностных подходов. Окажется, что оба они выступали рьяными защитниками гражданских прав и свобод. Монтескьё подчеркивал связь политической свободы с правом и ее реальным осуществлением. «Свобода, — писал он, — есть право делать то, что дозволено законами. Если бы гражданин мог делать то, что этими законами запрещается, то у него не было бы свободы, так как то же самое могли бы делать и прочие граждане». Со своей стороны Бёрк осуждал стремление короля к единоличной власти, вел кампанию против злоупотреблений колониальной администрации в Индии, требовал уважения прав Ирландии и североамериканских колоний, наконец, добивался гласности дебатов в парламенте и расширения свободы печати.
Более того, они ощущали пределы, в которых только и возможно изменить существующее общество. Монтескьё, разрабатывая свой конституционный проект, исходил не из абстрактной природы человека, а из совокупности объективных предпосылок, определяющих «дух законов» того или иного народа. Среди них он перечислял климат, характер почвы, размеры государства, ландшафт, образ жизни народа, религию, численность населения, хозяйственную деятельность и т. д. Так, он считал, что холодный климат порождает крепких и мужественных людей, жаркий же — расслабленных и малодушных; что в странах с плодородной почвой легче устанавливается дух зависимости, тогда как бесплодие делает людей воздержанными, мужественными и воинственными; что небольшие размеры государства способствуют республиканскому правлению, средние — монархическому, большие — деспотическому и т. д. Но и Бёрк категорически отвергал мысль о возможности перестроить общество по собственному усмотрению. Он критиковал рационалистические концепции Просвещения именно за непонимание органической природы государства и права. Бёрк предупреждал радикалов, что забвение традиций приведет их не к еще большей свободе, как они того хотели, а к анархии, а от нее — к тирании, так что результат будет прямо противоположным ожидаемому.
Что в конечном счете разводило Монтескьё и Бёрка на противоположные фланги политического спектра, так это различие в общественно-политических условиях Франции первой половины XVIII в. и Англии второй половины того же столетия. Бёрк мог сколько угодно критиковать порядки у себя в стране и политику лондонского правительства, но при этом продолжал считать английскую конституцию лучшей в мире. Что касается Монтескье, то он, даже признавая целесообразность тех или иных действий правительства своей страны, ни минуты не считал ее государственный и общественный строй разумным и заслуживающим поддержки.
Находясь в оппозиции, французские просветители большей частью были лишены возможности испытать себя практическими делами. Ощущая себя как бы вне времени, они легко поддавались идеализации минувших эпох, особенно республиканского строя античности. Например, Жан-Жак Руссо противопоставлял прямую демократию Римской республики или древнегреческих городов-государств всем формам представительного правления, сложившимся в новое время, даже английскому парламентаризму. «Всякий закон, — писал он в трактате «Об общественном договоре», — если народ не утвердил его непосредственно сам, недействителен… Английский народ считает себя свободным: он жестоко ошибается. Он свободен только во время выборов членов парламента: как только они избраны — он раб, он — ничто… В древних республиках и даже в монархиях народ никогда не имел представителей; само это слово было неизвестно». Подобные взгляды наложили глубокий отпечаток на умонастроения французов, вступивших в возраст зрелости незадолго до революции. Став ее участниками, они попытались осуществить идеал античной прямой демократии.
На фоне такого рода непримиримых оппозиционеров и приверженцев идеального «царства разума», которые от сознания своего бессилия что-либо изменить нередко предавались мессианским мечтам, выделялись физиократы. Эта группа экономистов занимала особое место во французском Просвещении. Физиократы могли гордиться, что к их мнению прислушивались в правительственных кругах. Им даже приходилось держать в руках рычаги государственного управления. В отличие от большинства философов они отдавали силы решению конкретных проблем управления страной.
Общепризнанным главой школы физиократов был Франсуа Кенэ. Являясь личным врачом маркизы Помпадур и одним из медиков короля Людовика XV, он четверть века прожил в Версальском дворце, где на его квартире собирались ученые, философы, писатели. В дискуссиях с Дидро, Д’Аламбером, Гельвецием, Тюрго и другими участниками этих собраний оформились экономические взгляды Кенэ. Основное внимание он уделял развитию сельскохозяйственного производства, считая, что «земля есть единственный источник богатств и что одно только земледелие умножает последние». В зависимости от отношения к земле Кенэ разделил современное общество на «три класса граждан» — производительный класс, класс собственников и бесплодный класс. К производительному классу он относил земледельцев, которые не только возмещают затраты и кормят себя, но и создают чистый продукт. Получает этот продукт класс собственников — землевладельцы, двор, чиновники государственного аппарата и т. д. К бесплодному классу Кенэ относил ремесленников, промышленных рабочих, фабрикантов, торговцев, прислугу и других, занятых вне сельского хозяйства. Он считал, что все эти категории работников не увеличивают богатства нации, а либо ничего не производят, либо лишь видоизменяют форму продукции, созданной в сельском хозяйстве. Поэтому Кенэ требовал всемерного поощрения производительного класса, прежде всего богатых фермеров, способных интенсифицировать производство. «В деревни следует привлекать не столько людей, сколько богатство», — подчеркивал он. Выступал он и за реформу налоговой системы с тем, чтобы основная тяжесть налогового бремени была переложена с производителей и потребителей на земельных собственников. Наконец, чтобы торговля и промышленность возможно дешевле обходились сельскому хозяйству, у которого они были как бы «на содержании», Кенэ предлагал ввести свободу внутренней и внешней торговли.
