Канун трагедии А.О. Чубарьян

В новой ситуации менялся и главный враг Советского Со­юза из постоянно враждебного капиталистического окруже­ния. Сталин не упоминал (это делали постоянно и он и его соратники) Англию как главного поджигателя войны и США как страну с наиболее захватническими целями. Теперь основ­ным противником страны социализма становилась Германия. Сталин не развивал эту тему, но упомянул ее ясно и прозрачно. И если учесть, что двумя месяцами раньше соответствующие указания были даны средствам пропаганды, которые постепен­но возвращались к критике фашизма и это же было разрешено компартиям, то теперь они доводились до армии.

449

В этих условиях страна должна была отказаться от "настроений благодушия и успокоенности, мобилизоваться, проникнуться боевым духом". Важной задачей было и преодоле­ние пацифистских настроений, ориентация на активную воин­ственную критику империализма и агрессивных завоеватель­ных войн, которые империализм вел и ведет в настоящее время.

15. А.О. Чубарьян

Москва как бы возвращалась к идеологии и риторике 30-х годов в освещении проблем войны и мира, важными элементами кото­рой была и критика так называемого абстрактного пацифизма.

Спустя год после своего выступления на пленуме ЦК по итогам советско-финской войны, когда и техническое состояние армии и способы ведения войны были подвергнуты довольно рез­кой критике, Сталин взял иной тон. Он внушал мысль, что благо­даря принятым мерам страна имеет современную армию.

В разное время он особенно негативно отзывался об осна­щении авиации, но сейчас, по словам советского руководителя, ситуация улучшилась, и самолеты отвечают современным тре­бованиям. Сталин пытался обосновать, что он успешно исполь­зовал союз с Германией для перевооружения армии.

В этом же контексте развивалась идея о том, что нельзя считать германскую армию непобедимой. Он снова связал это с изменениями ее целей. Теперь, когда она перешла к захвату чужих территорий, изменился ее дух и боеспособность. И как следствие она перестала быть непобедимой. И в этом случае Сталин как бы оправдывал свои прежние слова и линию совет­ской пропаганды, превозносившие силу немецкого оружия, ее техническую оснащенность, превосходство над армией Фран­ции и других стран Европы. Призывая готовиться к войне, со­ветский лидер должен был явно снизить боевые возможности предполагаемого противника, чтобы преодолеть и в армии и у населения настроения беспокойства перед мощью германской армии, особенно с учетом его слов о том, что Красная Армия стала сильной современной армией.

Трудно сказать, насколько реально Сталин верил в боеспо­собность Красной Армии. Он словно успокаивал себя и старал­ся внушить уверенность другим. Хотя надо иметь в виду, что программа перевооружения Красной Армии была рассчитана, как мы отмечали, до 1942 г.

Однако Сталин все же недооценивал силу германской ар­мии и переоценивал возможности Красной Армии. Как извест­но, утверждения о качестве советских самолетов и танков в большой мере оказались блефом, они как раз не соответствова­ли требованиям современной войны, и понадобились огромные усилия, чтобы уже в условиях войны провести кардинальное перевооружение советских вооруженных сил. И когда мы справедливо упрекаем советское руководство за плохую подго­товленность к войне, то имеем в виду и техническое состояние армии, и явные упущения в оперативном управлении, и отсут­ствие учета современного опыта ведения войны.

Поэтому следует признать, что в словах Сталина 5 мая было больше пропагандистского смысла и как раз тех настроений са­моуспокоенности, против которых он и выступал.

6. В заключение остановимся на наиболее сложном вопро­се, касающемся понятия "наступательной войны". Мы уже от­мечали различные точки зрения, имеющиеся в исторической литературе.

Существуют как бы два значения термина "наступательная война". Одно — более обиходное и привычное для сталинской терминологии. Неоднократное употребление в речи слов "наступательный дух", "переход от обороны к наступлению", "наступательная война" и т.п., по нашему мнению, вписыва­лось в общую тональность его призывов к активности, к моби­лизационной готовности, к преодолению беспечности и благо­душия. Кроме того, оно также совмещалось с акцентом на из­менение ситуации в связи с переходом Германии к захватниче­ской войне. Советский лидер как бы объяснял, что на первом этапе, в условиях тесного союза и сотрудничества с Германией, Советский Союз мог довольствоваться стратегией обороны и накопления сил и не противодействовал Гитлеру. Теперь же об­становка диктовала переход к наступательной стратегии.

Употребление понятия "наступательная война" означало и изменение в старых лозунгах и чисто военных установках. Прежняя идея, что "мы не отдадим врагу ни пяди своей терри­тории", теперь представлялась Сталину, видимо, уже недоста­точной. Речь шла, очевидно, о том, что война может вестись на вражеской территории и привести к расширению социализма.

Итак, понятие "наступательная война" означало скорее об­щий призыв, некое иносказание, нежели идею непосредственно­го упреждающего удара и установку на превентивную войну, тем более с указанием конкретной даты, как это делает Суворов и его адепты. В этом плане второй смысл понятия "наступательная вой­на", означавший именно планы подготовки нападения на Герма­нию, не подтверждается ни реальным состоянием армии, ни по­литической ситуацией, ни иными факторами.

Как известно, для начала наступление (как пишет Суворов, 6 июля) нужна была многомесячная подготовка. Между тем не­посредственной подготовки даже к тактическому развертыва­нию армии не производилось вплоть до самого нападения Гер­мании. В отношениях с возможными союзниками — Англией и США в апреле — июне 1941 г. ничего нового не происходило, не было ни намеков, ни зондажей.

15*

Речь Сталина явно нацеливала армию и народ на общий на­строй к предстоящей войне с Германией, но не на конкретные сроки возможного столкновения. Правда, и мы уже цитирова­ли эти слова, однажды Сталин сказал, что если Молотов и его дипломаты дадут нам 2 — 3 месяца передышки, то это "будет прекрасно". Может быть, этим руководствуются сторонники суворовской версии, когда они прибавляют именно два месяца

451

к дате 5 мая. Но это шло не от реальностей. Сталинские слова о 2 — 3 месяцах означали, скорее, расхожее выражение, чем чис­то конкретный смысл.

Таков был смысл и направленность сталинских высказыва­ний 5 мая 1941 г. Они составили один из важных и ключевых компонентов политики переориентации, решение о проведе­нии которой было принято, по нашему мнению, в начале 1941 г. Она стала реализовываться в области идеологии и пропаганды.

В то же время отметим, что все эти заявления не были рас­считаны на публикацию. В печати и в общении с немцами Москва соблюдала осторожность. Советские официальные лица уверяли, что, хотя отношения с Германией обострились, СССР сохраняет приверженность прежним с ней договоренностям.

В связи с оценкой сталинской речи 5 мая и с вопросом о так называемой превентивной войне в исторической литературе обсуждается записка, составленная Г.К. Жуковым и С.К. Тимо­шенко и адресованная Сталину, с подробным описанием упре­ждающего удара Красной Армии против немецких войск. В за­писке отмечаются направления ударов и продвижение совет­ских войск, их состав и численность45. Для суворовской версии эта записка является чуть ли не решающим аргументом.

Однако укажем, что записка представляет собой черновую рукописную запись с чьими-то пометками (но ясно, что не Ста­лина) и может быть одним из документов, оставленным в опе­ративном управлении Генштаба. Исходя из нашей версии, что в начале 1941 г. было принято политическое решение о подготов­ке к возможной войне, представляется, что указания об этом получили различные ведомства и, конечно, руководящий со­став Красной Армии. Нет ничего удивительного, что в числе различных подготавливаемых в Генштабе вариантов мог быть и такой, в котором говорилось и о нанесении упреждающих ударов. Составление подобных вариантов входило в обыч­ную практику любого военного ведомства. Они вполне укла­дывались и в сталинские идеи, изложенные 5 мая, о "перехо­де от обороны к наступлению". Собственно эта записка яви­лась как бы продолжением тех предложений и планов, кото­рые готовились в Генеральном штабе и ранее. Одна из запи­сок была составлена еще летом 1940 г.46 Другие возможные варианты действий излагались в выступлениях С.К. Тимо­шенко и Г.К. Жукова на совещании командного состава Красной Армии в декабре 1940 г.47

Во всех этих планах споры шли о том, где лучше всего кон­центрировать наибольшие силы — в районе Польши или на южном направлении и т.д.

Существование подобных документов вполне объяснимо, но никаких конкретных последствий они не имели. Неизвестно даже, дошла ли записка до адресата. Нет сведений ни о какой реакции Сталина на нее. Она так и осталась одним из черновых проектов Генерального штаба Красной Армии.

Подтверждением характера намечаемых мер может слу­жить и последовавшее буквально в тот же день 5 мая решение о назначении Сталина на пост Председателя Совета Народных Комиссаров (вместо В.М. Молотова). Таким образом, в его ру­ках концентрировалось не только высшее партийное руковод­ство, но и обязанности главы исполнительной власти. Совер­шенно очевидно, что это говорило о чрезвычайном положении.

По иронии судьбы это происходило ровно два года спустя по­сле назначения Молотова на пост наркома по иностранным делам вместо М.М. Литвинова. Тогда это означало поворот от ориента­ции на соглашение с Англией и Францией в сторону Германии. Теперь, видимо, принятое решение должно было свидетельство­вать о переходе от партнерства с Германией к подготовке войны с ней, поскольку, судя по многочисленным фактам, нацистское руководство брало курс на войну против Советского Союза.

В течение мая — июня шли совещания в различных ведомст­вах страны, на которых осуждались необходимые меры во ис­полнение сталинских указаний.

8 — 9 мая в Секретариате ЦК ВКП(б) прошла встреча редак­торов центральных газет и журналов. С докладом выступил се­кретарь ЦК А.С. Щербаков. Фактически он повторил основные положения сталинской речи от 5 мая: и о "смене лозунгов", и об изменении характера войны (даже сравнение Гитлера и Напо­леона), о необходимости преодолеть "самодовольство", "разве­ять миф о непобедимости германской армии", о перестройке армии на основе учета опыта войн, наконец, призыв к наступа­тельной войне48. Секретариат ЦК решением от 9 мая дал указа­ние действовать в духе сталинских идей.

Подобные совещания были проведены и среди деятелей творческой интеллигенции. На большом совещании кинемато­графистов выступал А.А. Жданов. Он заявил, что "генеральная линия" руководства предполагала в том числе и расширение "фронта социализма" (он привел примеры Прибалтики, Запад­ной Украины и Западной Белоруссии, Бессарабии и Северной Буковины). "Если обстоятельства нам позволят, то мы и дальше будем расширять фронт социализма", — заявил Жданов, на­звав это генеральной целью. Он призвал "прививать народу непримиримость к врагам социализма, готовиться нанести смертельный удар любой буржуазной стране или любой бур­жуазной коалиции, а главное, воспитывать людей в духе актив­ного, боевого, воинственного наступления". Жданов также прямо заявил, что "столкновение между нами и буржуазным миром будет и мы обязаны кончить его в пользу социализма"49.

Как видно, Жданов развивал сталинские положения, также как бы оправдывая прежнюю политику страны. Он ни слова не сказал о сотрудничестве с Германией, зато повторил тезис о на­шей независимости и самостоятельности. Наконец, он прямо при­знал неизбежность столкновения СССР с буржуазным миром.

14 мая было созвано совещание по вопросу "политзанятий в Красной Армии" с участием А.А. Жданова, Г.М. Маленкова и руководства Красной Армии50. 20 мая на собрании работников аппарата Президиума Верховного Совета выступал М.И. Кали­нин, который также говорил в духе сталинской речи, в том чис­ле и о "расширении зоны коммунизма". Выступая 5 июня перед выпускниками Военно-политической академии, он заявил: "Мы не знаем, когда будем драться: завтра или послезавтра, а при таких условиях нужно быть готовым сегодня"51. Советские лидеры явно возвращались к риторике прежних лет, направляя главное внимание на поднятие "боевого духа", на наступатель­ный характер всей идеологической работы.

Зная особенности процесса принятия решений в советском и партийном руководстве, можно с большой степенью уверен­ности сказать, что, взяв курс на подготовку к возможному столкновению с Германией, оно пропагандировало и разъясня­ло его в своих выступлениях перед различными аудиториями. Не вызывает сомнений, что в их основе лежала речь 5 мая 1941 г., которая была не обычным сталинским экспромтом, а за­ранее обдуманным выступлением, разумеется, в привычном

для советского вождя обрамлении.

* * *

В данном контексте стоит обратиться к теме, которая также служит в течение многих лет предметом острых дискуссий и до­гадок. Речь идет о тех многочисленных предостережениях и ин­формации, которая стекалась к Сталину о готовящемся в самое ближайшее время нападении Германии на Советский Союз.

Донесения из различных источников в большинстве случа­ев поступали начальнику Разведывательного управления Крас­ной Армии Ф.И. Голикову, наркому внутренних дел Л.П. Берия и наркому государственной безопасности В.Н. Меркулову, ко­торые передавали их Сталину. Например, еще 20 марта 1941 г. Голиков направил Сталину сводную записку обо всех военных передвижениях. Однако общий вывод Голикова состоял в том, что наиболее вероятно военные акции против СССР начнутся после победы Германии над Англией или после заключения по­четного мира Англии с Германией52.

В публикации документов "1941 год" собраны практически все известные донесения из самых различных источников о го­товившемся нападении Германии на Советский Союз53. Поток таких сообщений особенно усилился с начала апреля 1941 г. В них речь шла и о крупных передвижениях немецких войск к границам СССР, и о подготовке германских учреждений к вой­не, и о деятельности немецкой дипломатии по привлечению к предстоящему походу против Советского Союза государств, находящихся в орбите германского влияния.

В течение всего апреля и особенно в мае во многих донесе­ниях советских резидентов из Германии и других стран под­робно перечислялись и назывались те немецкие части, которые перемещались из восточной части Германии по польской тер­ритории и размещались совсем вблизи границ Советского Союза. Наиболее часто подробные сообщения, попадавшие к Сталину, поступали от советских резидентов, действовавших под кличками "Лицеист", "Корсиканец", "Захар" и "Марс" из Будапешта, "Софокл" из Белграда, "Старшина" из Берлина, ис­точников в германском министерстве авиации и т.д.