Император Александр II совершал мудрый шаг, призвав к управлению внешними делами многоопытного Александра Михайловича Горчакова, решительно выступившего из тени Священного союза и поставившего во главу угла своей деятельности государственные интересы. Мир облетела его фраза: «Россия не сердится, она сосредоточивается».

На первый взгляд крымское поражение загнало страну в тупик. Годовой отчет МИДа констатировал: «Великобритания на Черном море и на Балтийском, у берегов Каспия и Тихого океана — повсюду является непримиримым противником наших интересов и всюду самым агрессивным образом проявляет свою враждебность».

Австрийский монарх Франц Иосиф «изменил» Николаю I, перебежал на сторону его врагов, во время войны занял своими войсками Дунайские княжества, настоял на оттеснении России с берегов Дуная. В Вене вынашивались планы «дранг нах зюд-остен», установления своего контроля над Юго-Восточной Европой при сохранении формального турецкого сюзеренитета. Казалось, шансы на успех велики.

Но это была видимость успеха. Благосклонность своих союзников Вене обрести не удалось. Император французов Наполеон III собирался решить итальянский вопрос за австрийский счет — отсюда война между двумя державами в 1859 г. И обе они стремились заручиться благожелательным нейтралитетом отнюдь не поверженной России. Франц Иосиф домогался свидания с Александром II. Оно состоялось в Веймаре (октябрь 1857 г.). Кайзер заверял: кроме «несчастного» Восточного вопроса, никаких разногласий между Веной и Петербургом не существует, оба двора придерживаются консервативных принципов во внутренней политике, так надо действовать и вовне. Царю предлагали дружбу на основе сохранения обломков Священного союза. Ответ звучал более чем холодно: для России Восточный вопрос важнее всех прочих, вместе взятых.

Внешнеполитические задачи обрисовались четко: ревизия тяжелых и унизительных условий Парижского мира; противодействие гегемонистским тенденциям соперников на Балканах; удержание, а в перспективе и укрепление там позиций. Вынужденная длительная оборона, методы силового давления себя исчерпали. Оставался один путь — осторожная, осмотрительная поддержка национального движения. Как это ни парадоксально звучит, российская дипломатия обрела точку опоры в тексте Парижского договора, в котором исправно перечислялись достигнутые в ходе русско-турецких войн автономные права балканских народов: похоронить их, выступить с открытым забралом в пользу восстановления османской власти не было никакой моральной возможности. А допустить расширение этих прав, ради чего хлопотала российская дипломатия, означало нанести смертельный удар доктрине статус-кво. Парижский трактат нес в себе зародыш собственной гибели, и ведомство на Певческом мосту приступило к разрушению парижской системы, настаивая на строжайшем соблюдении потенциально опасных для Порты положений.

«Концерт держав» отличался тем, что каждый его участник разыгрывал собственную партитуру — ни по одному из вопросов они не могли прийти к доброму согласию. Объединились три ярых сторонника статус-кво — Турция, Австрия и Великобритания. А с правительством Наполеона III удалось нащупать точки сближения. Император уложил сотню тысяч французов под Севастополем вовсе не для того, чтобы расширять зону влияния на Балканах Габсбургов, тех самых, с которыми готовился свести счеты на почве итальянских дел. Перед ним открывались необыкновенно благоприятные перспективы в Дунайских княжествах. Унионисты разве что не ночевали в парижских министерских приемных, обещая превратить Румынию в верного союзника, идеальный рынок для французского капитала и очаг латинской цивилизации на варварском славянском Востоке.

Все же австро-турецкая угроза представлялась Петербургу масштабнее и опаснее французской. Два двора договорились о проведении общей линии в решении проблем Дунайских княжеств, Сербии и Черногории. Зимнему дворцу в какой-то степени удалось прорвать кольцо изоляции, в ближайшие годы австро-турецко-британскому фронту противостояли совместно Россия и Франция. Пользуясь раздорами в «концерте», национальные силы медленно, но неуклонно продвигались к своей цели — созданию независимых государств при негласном, а то и явном одобрении российской дипломатии. Рамки сотрудничества с Францией оказались узкими, надежда на то, что с ее помощью удастся похоронить самые тяжелые условия Парижского мира, обернулась иллюзией, Наполеон отделывался туманными обещаниями, но на Балканах дать отпор австро-турецким притязаниям удалось.

Горчаков использовал отдельные статьи Парижского трактата для укрепления самостоятельности Дунайских княжеств, Сербии и Греции. Он добился вывода англо-французских оккупационных сил из Эллады и выдворения австрийских и турецких войск из Молдавии и Валахии. Мирный договор предусматривал, что Высокая Порта может вводить свои полки на территорию автономных образований лишь при единогласном одобрении держав. Тем самым российская дипломатия обретала право вето на всякую попытку расправы с румынами и сербами в случае их неповиновения и ни разу таковой не допускала.

Своего рода опытным полем для проверки нового курса стал процесс объединения Дунайских княжеств, развернувшийся вовсю после Крымской войны. Унионисты имели высокого покровителя в лице Наполеона III и открыто предназначали Румынии роль французского форпоста: «Вот нация, на которую Франция должна опереться для преобразования Востока и установления там своего солидного влияния». Не скрывали они и намерения превратить новое государство в барьер, разделяющий Россию и южных славян и лишающий последних поддержки единственной державы, готовой ее оказать.

Существовала, однако, серия факторов иного порядка — австро-турецкий натиск, утрата прежних точек опоры, необходимость отказаться от командных замашек. Царизм встал перед выбором: или поддержка национальных движений, или вытеснение из региона. Начинать «новый курс» с выступления против популярного лозунга объединения Молдавии и Валахии он не мог. Надеялись в Петербурге и на то, что антирусская коалиция споткнется о румынский порог: «Здесь, — полагал Горчаков, — можно найти средство разорвать остатки союза…» Российская дипломатия, однако, не следовала слепо за французским ведущим, а заняла самостоятельную позицию опоры на широкие автономные права княжеств. Фактически она взяла на себя функцию защиты унионистов от вмешательства извне и тем облегчила задачу последних. Уния стала вопросом международной политики. Высокая Порта с помощью своих ставленников на престолах в Яссах и Бухаресте пыталась повернуть ход событий в свою пользу и нанести поражение сторонникам создания единой Румынии. О накале страстей можно судить по тому, что Россия, Франция, Пруссия и Сардиния пригрозили порвать дипломатические отношения с Турцией, за спиной которой маячили англичане и австрийцы.

В Петербурге предавались тихой радости: вражеская коалиция развалилась. Это было не так: Наполеон III не мог позволить себе роскошь серьезной ссоры с Великобританией и поспешил договориться с королевой Викторией и ее министрами. Собравшиеся в Париже в 1858 г. для определения статуса княжеств представители держав выработали на основе компромисса конвенцию от 7/19 августа. Она провозглашала отмену общественных привилегий, что свелось к ликвидации боярских рангов и допущению буржуазии к власти; взамен прежней кастовой системы управления вводилась система выборов с высоким имущественным цензом: на 5 млн обитателей приходилось 4 тыс. избирателей. Предусматривались лишь хилые и безвластные общие органы двух княжеств, сепарация по существу сохранялась (отдельные князья, министерства, вооруженные силы). Горчаков назвал проведенную в Париже операцию «оштукатуриванием старого фасада». Представлявший Россию граф П. Д. Киселев, некогда возглавлявший администрацию в Молдавии и Валахии и сохранивший с ними связи, выступил с меморандумом об их привилегиях и иммунитетах, перечисление которых вошло в конвенцию.

Сторонники объединения, избавившись от помех, чинимых Высокой Пор-той, одержали верх над соперниками-сепаратистами: в обоих собраниях, созванных для избрания князя, они завоевали большинство мест. Затем произошло неожиданное — и в Яссах и в Бухаресте на престол был избран Александру Йон Куза. Не нарушив буквы конвенции 1858 г., подобного казуса не предусматривавшей, унионисты попрали ее сепаратистский дух. Среди гарантов начался переполох: румыны их перехитрили. Турки соглашались признать результаты выборов лишь по отношению к Кузе, а на случай новых нарушений просили разрешить им по своему усмотрению вводить в княжества войска; англичане предлагали допускать интервенцию с согласия большинства держав. Петербург напрочь отверг и этот «смягченный» вариант. Переговоры оборвались в связи с войной между тремя «покровителями» (Франция и Сардиния против Австрии). Возобновились они после разгрома габсбургских войск. Венские дипломаты вернулись в Париж присмиревшими, Порта смягчилась, конференция ограничилась благими пожеланиями — румын обязали впредь соблюдать конвенцию. Куза постарался свести к минимуму процедуру, связанную с его инвеститурой: в Бухаресте он принял турецкого посланца в зале, где присутствовали лишь консулы держав, и не поцеловал султанской грамоты, как то предписывал обычай, а в Яссах на церемонию «забыли» пригласить даже консулов. Позднее Куза стал жаловаться на тяготы своего кочевого существования, на то, что полжизни проводит в дороге между своими столицами. Видя неодолимость движения за объединение, державы шли на уступки. В январе 1862 г. Куза с их санкции назначил общее правительство и открыл сессию единого парламента.

Высокой Порте было уже не до строптивых румын: на юге Герцеговины развернулось антифеодальное и национально-освободительное восстание. Жители перестали платить налоги, изгнали османских чиновников и призвали на помощь черногорцев. Те явились незамедлительно.

Черногория еще в 1852 г. при поддержке России провозгласила себя светским княжеством с наследственной династией Петровичей-Негошей. Молодой, честолюбивый князь Данило добивался расширения территории своего государства и проведения разграничения с Турцией. Пользуясь весомой поддержкой России и Франции (их суда появились у адриатических берегов), он частично добился цели: в апреле 1860 г. была наконец обозначена граница с некоторыми уступками в пользу Черногории. Но основные восставшие районы Герцеговины в нее не вошли, движение продолжалось, и существовала опасность черногорско-турецкой войны. В ведомстве на Певческом мосту тревожились: повстанцы не обладают ни должной военной подготовкой, ни организацией, ни вооружением, у черногорцев — 12 тыс. бойцов: «Позволить им вовлечься в подобное мероприятие — значит обречь себя на бессмысленную бойню». Но они «вовлеклись» и держались так стойко, что поколебали пессимизм российской дипломатии, но в конце концов были разбиты.

Сербы не желали мириться с урезанными границами своей страны. Идеи гарашанинского «Начертания» будоражили умы. Особое раздражение вызвали турецкие крепости на их земле, в том числе твердыня Калемегдан в центре Белграда. Армия княжества вооружалась. В 1862 г. российская дипломатия умудрилась переправить в Сербию 40 тыс. винтовок при попустительстве румынского господаря Кузы, «не заметившего», что через его владения тянется обоз почти из тысячи телег.

Ведомство Горчакова сидело как бы на двух стульях: с одной стороны, оно поддерживало и поощряло проявления самостоятельности балканцев и их поползновения на османский суверенитет; с другой — оно пребывало в страхе, как бы события не зашли слишком далеко, до войны, его преследовал кошмар крымской катастрофы, и оно стремилось остановить балканцев «у последней черты», добиваясь немалого в их пользу дипломатическими маневрами. Так, в 1867 г., пользуясь тем, что турки были заняты подавлением восстания на острове Крит, удалось выдворить их гарнизоны из всех крепостей в Сербии.

Остановить вал освободительного движения в желательных пределах не удавалось. Его центром стал Белград.

В Сербии произошла новая смена династии. На святоандреевской скупщине (1858 г.) сторонники конституционной монархии, либералы, добились низложения Александра Карагеоргиевича, провозглашения скупщины законодательным органом и возвращения на престол престарелого Милоша Обреновича. Тот умер через два года, передав власть сыну Михаилу, человеку властному и энергичному, поглощенному идеей объединения сербских земель. Он создал совет министров, низвел скупщину до положения совещательного органа, поставил местное самоуправление под контроль полиции, развернул гонения на либералов, проявив по отношению к ним черную неблагодарность, и ввел в стране всеобщую воинскую повинность. Все было поставлено на службу «Начертанию».

Князь Михаил и первый министр Илия Гарашанин упорно сколачивали Балканский союз (1866—1868). Существовала договоренность об объединении с Черногорией, князь которой становился принцем правящей династии. Вторым звеном союза стал договор с Грецией: стороны обязались выставить соответственно 60— и 30-тысячное войско против Османской империи. Предусматривалось присоединение к Сербии Боснии и Герцеговины, к Греции — Эпира и Фессалии. Румыния заняла сдержанную позицию, согласившись «содействовать прогрессу» в соответствии со своими законными и автономными правами. Значение договоренности заключалось в том, что обеспечивалась связь Сербии с Россией в случае войны. В Белграде открывалась школа, готовившая кадры болгарских вооруженных сил. На 1 октября 1868 г. назначили дату общего выступления.

В Петербурге считались, однако, не только с выгодами от создания Балканского союза, сколь бы соблазнительно они ни выглядели, но и с возможными и даже вероятными пагубными последствиями: поражение балканцев ставило вопрос о войне, что Зимний дворец считал равнозначным катастрофе, отсюда — советы сербам соблюдать сдержанность. Они отступили в последнюю минуту, а после убийства князя Михаила (1868 г.), чье правление вызвало в стране широкое недовольство, вопрос о союзе сошел с повестки дня.

Для Болгарии «послекрымский период» ознаменовался «сменой вех» в освободительном движении, изменением его стратегии и тактики. Гайдучество изжило себя, османские власти сравнительно легко справлялись с отрядами смельчаков, переправлявшимися из Сербии и Румынии, еще до того, как те обретали опору в местном населении. В движении произошло размежевание сил — умеренное крыло, выражавшее интересы связанной с османским рынком крупной буржуазии, готовое удовлетвориться автономией, объединилось вокруг Добродетельной дружины (Бухарест, 1862 г.). Успешное завершение длительной борьбы за создание автокефальной церкви, санкционированной султанским фирманом (1870 г.), способствовало утверждению ее авторитета. Революционное течение мучительно изживало традиции гайдучества. Им отдал дань Г. Раковский, талантливый публицист, сторонник завоевания независимости революционным путем, пытавшийся подчинить «лесные четы» единому командованию. Неудача экспедиции 1868 г. положила конец четническим иллюзиям.