Канун трагедии А.О. Чубарьян

В апреле —мае к Сталину направились уже сводные данные, составленные в Наркомате госбезопасности от В.Н. Меркулова и в Разведуправлении Генерального штаба Красной Армии (от Ф.И. Голикова). В этих материалах приводились подробные дан­ные о перемещениях немецких войск, о распоряжениях разных германских ведомств, о заседаниях в Берлине с участием пред­ставителей германского высшего руководства, в том числе и во­енного командования, об инструкциях германским дипломатам. Во многих донесениях называются различные конкретные даты предстоящего нападения. (В основном они варьировались по времени от конца мая до середины июля 1941 г.)

В своей совокупности все эти данные должны были соста­вить у Сталина представление о том, что Германия усиленно го­товится к нападению на СССР в самое ближайшее время. Подобные сообщения шли и в июне 1941 г.

В сборнике приведена сводная таблица сообщений агентов из Германии о ее подготовке к войне против СССР за период с 6 сентября 1940 по 16 июня 1941 г. Информация в Москву шла помимо советских резидентов в Германии также из других стран (из Японии от Зорге), от немецких антифашистов, в том числе и от перебежчиков — солдат, находившихся на советско— германской границе, буквально накануне войны. Мы уже упоминали, что югославский посол в Москве сообщил Сталину по поручению своего правительства о готовящемся нападении Германии на СССР, о чем его информировал германский ми­нистр во время беседы. О том же уведомлял Сталина премьер— министр Великобритании в специальном послании. Сигналы шли и из Вашингтона.

Во всех донесениях примерно назывались совпадающие сроки нападения — последняя декада июня 1941 г. (а Зорге, как известно, назвал даже точную дату — 22 июня)54. На многих из них имеются пометки Сталина. Он, как правило, в резкой фор­ме выражал неодобрение или несогласие с предупреждениями, часто даже бранными словами в адрес "так называемых инфор­маторов и резидентов"55. По воспоминаниям Ф.И. Голикова, он боялся докладывать Сталину о предупреждениях, зная его раз­драженную реакцию на подобные донесения.

Сталин считал (выразив это в виде пометки на одном из агентурных донесений), что это была дезинформация, в боль­шинстве случаев подготовленная в Англии с единственной це­лью столкнуть Германию и Советский Союз.

Особые вопросы вызывает такая сталинская реакция в на­чале 1941 г., когда руководство страны, обеспокоенное полити­кой Германии, начинает готовить народ к предстоящей войне. И в этой ситуации Сталин не хочет верить никому, даже сооб­щениям перебежчиков с немецкой стороны.

Многие исследователи пытались трактовать подобный фе­номен, когда лидер страны в критический момент не желал прислушиваться к многочисленным предупреждениям. Ряд ис­ториков определяют подобную реакцию как "необъяснимую, иррациональную", серьезным образом повлиявшую на непод­готовленность страны к отражению агрессии.

Существуют различные объяснения такой позиции вождя, включавшей политические и психологические факторы. В об­щем их комплексе, оказывавших, видимо, влияние на Сталина, следует отметить и информацию о разногласиях в высших кру­гах Германии. Вероятно, она искусно подбрасывалась из Бер­лина не только в Москву, но и в другие страны. Ее главный смысл состоял в том, чтобы показать, что немецкие военные выступали за войну на Востоке, в то время как многие полити­ческие деятели, особенно из ведомства Риббентропа, были го­товы к продолжению сотрудничества с Москвой. Сведения такого рода поступали к Сталину от советской агентуры и докла­дывались ему главой Наркомата госбезопасности Меркуловым и руководителем военной разведки Голиковым. В некоторых даже говорилось о "расколе" в немецком руководстве. Об этих донесениях подробно рассказывает в своих воспоминаниях Р. Судоплатов. Информация поступала из Лондона и Стокголь­ма, а также из советского посольства в Берлине.

20 марта 1941 г. Голиков направил Сталину подробный от­чет, как бы обобщающий всю информацию. По мнению главы советской военной разведки, в германских правящих кругах существуют две противоположные точки зрения. Одна из них заключается в том, что СССР в настоящее время слаб в воен­ном отношении, поэтому следует использовать удобный момент и вместе с Японией покончить с СССР и освободиться от пропаганды и от домоклова меча, висящего все время над Германией. Другая состоит в том, что русские солдаты сильны в обороне, это доказано историей. Рисковать нельзя. Лучше поддерживать с СССР хорошие отношения56.

Идею о разногласиях продвигал и посол Шуленбург, пытаясь уговорить Сталина не делать поспешных выводов, а продолжать посылать сигналы в Берлин, даже в виде личного послания Гит­леру. Известно, что Шуленбург, находясь в Берлине, был принят Гитлером и стремился убедить фюрера в продолжении сотруд­ничества с Советским Союзом. Гитлер не раскрывал ему всех карт. Шуленбург, хотя и чувствовал, что ситуация становится критической, все же еще питал какие-то иллюзии. Эта линия по­сла прослеживается во многих его донесениях в Берлин, в бесе­дах с дипломатами других стран. Она видна из мемуаров Риббен­тропа, из книги советника германского посольства в Москве Хильгера и других источников. О серьезных разногласиях меж­ду группой Геринга и Риббентропа в связи с отношениями с СССР говорится и в одном из сообщений агента из Берлина57.

В таком же контексте следует оценить и усиленно распро­страняемые слухи о готовящемся широком соглашении Москвы и Берлина о новом разграничении сфер интересов, о согласии СССР предоставить Германии серьезные экономические приви­легии на Украине. Информация об этом приходила к Сталину из Лондона (со ссылками на Foreign Office) и от хорошо информи­рованных шведских дипломатов. Г. Городецкий даже так озагла­вил одну из глав своей книги, посвященных 1941 г. — "Политика уступок агрессору. Новый германо-советский пакт?"

В некоторых материалах от апреля 1941 г. из Берлина от ис­точников, заслуживающих доверия, содержится информация о подготовке "некоего ультиматума"58, который Германия наме­ревалась предъявить Советскому Союзу. Последующее изуче­ние германских документов показало, что никакой подготовки ультиматума не было. Зато 30 апреля Сталину было доложено о предстоящих немецких экономических требованиях по вопро­сам, связанным с поставкой сырья. Через несколько дней по­ступило сообщение, что вся концентрация войск — это лишь средство давления на СССР, а 8 мая — информация о том, что вопрос об ультиматуме продолжает обсуждаться в немецких правящих кругах.

25 мая в одном из донесений выражалась уверенность, что сосредоточение немецких войск на границе ставит одной из целей сделать Сталина более сговорчивым в вопросах поставки в Германию необходимых ей товаров и особенно нефти. Не от­рицая наличие планов военных действий, информатор заявлял, что военные вообще любят составлять различные планы на вся­кий случай59.

Важнее, вероятно, что все эти донесения, а скорее всего на­меренная дезинформация из Берлина, вполне соответствовали предположениям Сталина и особенно Молотова о возможной "большой игре", которая позволила бы Москве избежать кон­фликта летом 1941 г. Интересно, что Молотов в последний раз употребил слова о "большой игре" в разговоре с Г. Димитровым 21 июня 1941 г.60 Именно этим объясняются и постоянные попыт­ки Молотова завязать через Шуленбурга новый обмен мнений с германскими лидерами, в том числе по вопросам, о которых Гит­лер и Риббентроп говорили Молотову в Берлине в ноябре 1940 г.

В эту схему укладываются и донесения Сталину о том, что немецкое руководство рассматривает вопрос о наращивании военных действий против Англии61. Другая версия, также дохо­дящая до Москвы, состояла в том, что существует опасность возможного соглашения Берлина с Лондоном. Она имела це­лью усилить недоверие Сталина к британскому руководству, в том числе и к предостережениям Черчилля.

В любом случае вся эта информация порождала у Сталина сомнение к сведениям о близком нападении Германии, создавая ощущение, что у него еще есть резервы для различных маневров в отношении Германии. И в этих условиях советский лидер еще более уверовал, что он не должен давать никакого повода Гитле­ру для нападения на Советский Союз. Подобная реакция отра­жала и некоторые общие подходы Сталина к складывающейся ситуации. Принятие решения о подготовке к войне с Германией сочеталось с приверженностью ко многим прежним установкам. В течение января —июня 1941 г. многие советские руководящие деятели неоднократно повторяли, особенно в разговорах с нем­цами, что СССР продолжает взятый ранее курс и по-прежнему настроен на сотрудничество с Германией.

Существует довольно распространенное мнение, что Ста­лин не верил или не хотел верить всем предупреждениям из-за боязни дать немцам повод спровоцировать нападение, надеясь на максимальное оттягивание времени.

В этой точке зрения также есть доля истины, но, как нам ка­жется, есть и другие объяснения. Оценив ситуацию и приняв ряд мер внутри страны, Сталин все же не решился ни на смену курса, ни на решительные действия по приведению страны и армии в боевую готовность. Москва по-прежнему тщательно выполняла свои экономические и торговые обязательства. Из­вестно, что последний советский поезд с зерном и со стратеги­ческим сырьем отправился в Германию буквально накануне германского нападения — в ночь на 22 июня 1941 г.

Мы уже упоминали слова английского посла Ст. Криппса о том, что СССР проводил политику "экономического умиротво­рения Германии". Как показали события второй половины 1940 — первой половины 1941 г.г Сталин отверг и глобальные политические "предложения" Германии (что подтверждает ви­зит Молотова в Берлин), Москва постоянно критиковала все случаи нарушения Германией прежних договоренностей, в том числе и по экономическим вопросам. Но в конечном счете и Молотов и Сталин шли немцам навстречу, соглашаясь на серь­езную диспропорцию в экономических поставках в пользу Гер­мании и продолжая поставлять в Германию стратегическое сырье — нефть, зерно и т.д.

Видимо, Сталин полагал, что столь сильная заинтересован­ность Германии в этих поставках из СССР будет влиять на гит­леровское руководство и станет сдерживающим фактором в его планах нападения на СССР. Очевидно, это обстоятельство также влияло на боязнь Сталина спровоцировать Гитлера и да­вало ему надежду на оттягивание сроков приближения войны. Именно поэтому Сталин и Молотов уверяли Шуленбурга, чтобы он сообщал в Берлин о намерении Москвы сохранять со­трудничество с Германией.

В течение марта — июня 1941 г. немецкие самолеты постоян­но нарушали воздушное пространство Советского Союза. Со­ветское руководство фиксировало это, иногда делая заявления и выражая протесты, но дальше этого дело не доходило. Неод­нократные попытки Г.К. Жукова и других военных, прибли­женных к Сталину, убедить его дать указания о приведении в боевую готовность хотя бы некоторые контингента войск За­падного округа наталкивались на сопротивление. В итоге он ре­шился на эти ограниченные шаги лишь в самые последние дни перед германским вторжением.

И только 9—11 июня, очевидно, в Кремль из разных источ­ников поступила надежная информация о возможном нападе­нии Германии на СССР в самое ближайшее время. Об этом со­общали и резиденты, и послы из многих стран.

Неизвестно, знали ли в Москве, что 10 июня главнокоман­дующий сухопутными войсками Германии генерал Гальдер из­дал распоряжение, в котором определенно указывалось, что на­падение на СССР намечено на 22 июня 1941 г.62

Вне зависимости от этого приказа в те же числа нарком гос­безопасности СССР дал инструкции наркому госбезопасности Украины по проведению срочной разведдеятельности в связи с военными приготовлениями Германии. 11 июня Военный совет Киевского военного округа просил С.К. Тимошенко разрешить провести ряд подготовительных военных мероприятий, на что, может быть, впервые он дал согласие63. И хотя эти меры были ограниченные, в тот же день Г.К. Жуков отменил их64. Видимо, это стало следствием немедленного вмешательства лично Ста­лина. И только 21 — 22 июня войска Западного военного округа получили директиву: в связи с возможным нападением немцев 22 — 23 июня войскам приказывалось скрытно занять огневые точки на государственной границе. Одновременно следовало обычное предупреждение не поддаваться на провокационные действия65.

Выше отмечалось, что советский полпред в Соединенных Штатах Америки Уманский в конце 1940 — начале 1941 г. имел немалое число встреч с представителями Государственного де­партамента. Москва не возражала против этих контактов, но на какие-либо шаги не шла. Видимо, именно в связи с этим госсек­ретарь США Уоллес и сказал в сердцах, что он не понимает рус­ских, которые ничего не предпринимают в критические для них дни. Очевидно, Сталин решил, что в случае начала войны союз с США и Великобританией будет неизбежен, а пока, мол, незачем торопить события, а главное — не давать Гитлеру повода про­явить недовольство или даже спровоцировать его на агрессию.

Сталин, видимо, продолжал действовать в расчете на хотя бы эфемерную возможность чем-то заинтересовать Гитлера. В какой-то мере Сталин внутренне постоянно искал оправда­ния за подписанный пакт с Гитлером. Он ведь искренне верил, что перехитрил всех, в том числе Гитлера. Но постепенно ста­новилось очевидным, что немецкий диктатор не только больше в нем не нуждается, но даже игнорирует его. Так, в апреле 1941 г. в разговоре с Г. Димитровым Сталин неожиданно выска­зал идею о возможной ликвидации Коминтерна. Конечно, все события после заключения советско-германских договоров в августе — сентябре 1939 г. нанесли сильный удар по коммуни­стическому движению, прежде всего в Западной Европе, и во многом дискредитировали Коминтерн. Но не это лежало в ос­нове сталинской идеи.

Вспомним, что еще в середине 1940 г. нацистское руковод­ство зондировало почву о возможном присоединении Совет­ского Союза к Антикоминтерновскому пакту. Этот вопрос стал едва ли не центральным на переговорах Молотова в Берлине в ноябре 1940 г. Тогдашний глава советского правительства, вы­полняя личную директиву Сталина, не пошел на договоренно­сти с Гитлером по этому вопросу, потому что не видел реальных выгод от привлекательных немецких предложений. Его явно не соблазняла весьма эфемерная гитлеровская идея о каком-то "евразийском соглашении", предполагавшем направление со­ветских устремлений и интересов в район Центральной Азии, к Афганистану и Индии.

И вот неожиданно в апреле 1941 г. советские дипломаты возвращаются снова к этой теме и дают через Шуленбурга сиг­нал в Берлин, что в Москве готовы благожелательно рассмот­реть вопрос о присоединении к Антикоминтерновскому пакту.