— Боюсь, ваше величество, скоро нам всем будет не до шуток.
— И откуда у тебя такие сведения? Ты перехватила её переписку с Анрио? Или подкупила кого-то из их людей?
— Разумеется, нет! Анрио сам сказал мне, что графиня де Ренель лучше справилась бы с ролью королевы Наваррской, что он просчитался и женился не на той.
— Ну, в пылу супружеской ссоры можно наговорить что угодно!
— Арестуйте графиню и стоит показать ей раскалённые щипцы, как она расскажет вам все подробности и сдаст Гизов с потрохами!
— Идея, конечно, неплоха. Правда, не уверен, что эта упрямая девица так легко выложит передо мной все карты, даже если рядом будет стоять пыточных дел мастер. Уж поверь мне на слово, стойкости и храбрости ей не занимать. Сталкивался я с её упорством. Такие не сдаются, скорее сдохнут. И к тому же, где мне её искать? Посылать солдат в Бордо? Филипп спрячет её. Если они оба, конечно, не уплыли куда-нибудь к берегам Нового Света.
— Сколько можно повторять — она не в Бордо и даже не на борту каравеллы. Её нужно искать в Анжу. Иначе с чего бы Бюсси так сорвался туда, едва услышав про холеру? Кто поверит в то, что наш великолепный Красавчик, едва вернувшись из Бретони, сломя голову помчится спасать провинцию, где он губернаторствует? Что-то раньше я за ним такого не замечала.
Глядя на злобно шипящую, взбешённую Маргариту, Генрих откровенно развлекался:
— Кто бы мог подумать, что ты, всегда так рьяно отстаивавшая своих любовников, вдруг так резко остынешь к своей Великой любви! Давно ли ты всеми правдами и неправдами прикрывала выходки Бюсси — и вот уже готова толкнуть его на плаху. Воистину, любовь и ненависть ходят рука об руку.
— Ты напишешь приказ об аресте графини?
— Нет. Пока — нет. Пока Гизы сидят тихо, как мышь под веником, я тоже не стану тревожить это осиное гнездо. Я хочу лишь получить доказательства заговора, инцеста, колдовства — чего угодно. В игре против Гизов мне нужны козыри. Вот как только они зашевелятся — тогда я и припугну их, отдав суду или инквизиции обоих Клермонов. А пока что Регина мне нужна живой, потому что она и есть та ниточка, за которую в случае чего я могу потянуть и распутать весь клубок. Не будет её — Гизы найдут другую союзницу, только пока мы с тобой узнаем, что они задумали, время будет упущено. Чего ты испугалась сейчас? Анрио на своей земле, Франсуа у меня на виду, Бюсси и Регина заняты друг другом, Гизы молчат. И я не собираюсь торопить события. Тут только подними шум — весь Париж заполыхает, а мне только мятежей сейчас не хватает. Ты, может, и жаждешь крови неверного любовника, а я хочу, чтобы графиня при жизни ответила мне за все свои выходки и дерзости. Я хочу, чтобы она прилюдно, на коленях, просила у меня пощады и милости. Чтобы она раз и навсегда узнала своё место и долгие-долгие-долгие годы радовала меня своей покорностью и смирением. Просто уничтожить её мне мало.
— Хорошо. В этом я помогу тебе, — прошипела Марго и в глазах её мелькнула недобрая усмешка.
Поздно вечером в ворота замка постучал местный кузнец, чью дочку Регина взяла к себе в услужении, залюбовавшись её нежным румянцем и лукавыми глазами. Он и принёс весть о том, что холера появилась в соседней деревне. Регина ждала этого известия со дня на день и потому в Сомюре никакой паники не было, все готовились переходить на осадное положение. Немедленно были поставлены на огонь котлы с водой, служанки, горничные, кухарки, птичницы и всё остальное женское население, включая саму графиню, и дети вооружились тряпками и щелоком и по приказу графини протирали и мыли всё от пола до потолка. Дворцовые погреба были открыты и людям выдавалась только разведённая вином вода. Непьющий и суровый конюх был поставлен Региной на раздачу суточной нормы вина. Для местных сорванцов наступили невесёлые времена, ибо по утрам и вечерам их за шиворот тащили мыться, не смотря на их визг и отчаянное сопротивление. Многие косо посматривали на Регину, когда она кипятила какие-то отвары и развешивала на кухнях пучки сухих трав. Всё это попахивало колдовством, однако действовало — оказавшийся в кольце бушевавшей эпидемии замок стойко держался, словно заговорённый. Но это было лишь вопросом времени, а Бюсси, как назло, задерживался в Бретони, его всё не было, и никто не мог навести в провинции порядок, ввести хоть какие-то меры защиты от болезни.
Когда, наконец, из Парижа примчался серый от усталости и тревоги Луи, Сомюр железной волей Регины уже был переведён на осадное положение. Обитатели замка жили в условиях строгой изоляции, за пределы двора не выпускали даже собак. Стекавшиеся со всех концов провинции нищие, бродяги, разорившиеся крестьяне и странствующие монахи не подпускались к замку на расстояние выстрела: дежурившие на стенах мужчины стреляли в каждого, кто пытался подойти к замку. Тут уже было не до милосердия.
Луи по дороге едва не сошёл с ума от страха за Регину. Он успел уже увидеть и оценить весь масштаб охватившего провинцию бедствия и воображение уже рисовало ему вымерший Сомюр. Он проклинал себя за свою слабость, за то, что поддался чарам Маргариты и, быть может, в те минуты, когда он целовал её, Регина умирала от болезни. Она и её нерождённое дитя... Кара божья, дамокловым мечом висевшая над ними с того дня, когда они уступили голосу сердца, упала на их головы, ибо холера не могла быть ничем иным, как наказанием за их грехи. Одно Луи знал точно — если он не сумеет спасти Регину, жить ему будет незачем. Он последует за ней и на самое дно ада.
Но, как выяснилось, он опять зря страшился за неё. Живая и здоровая, с явно обозначившейся беременностью, она выбежала ему навстречу как была — в мыльной пене, разгорячённая работой, с мокрой тряпкой в руках, — и тут же без сил опустилась на пыльную дорогу, протягивая к нему враз ослабевшие руки. Бурная деятельность, развитая ею, и драконовы меры по борьбе с холерой отнимали у неё немало сил, она держалась из последнего, живя надеждой на возвращение Луи. Он осадил коня, спрыгнул на землю и через мгновение уже держал в своих объятиях Регину. Живую, тёплую, смеющуюся.
Они и не знали, что эпидемия, охватившая Анжу, сыграет им на руку. Пока в провинции бушевала холера, а Бюсси, используя всю свою губернаторскую власть и немалые знания Регины о медицине — дало о себе знать влияние Екатерины-Марии! — по мере сил боролся с этим несчастьем, и отправлял отчёты в Париж, король отложил сведение личных счетов. Бюсси блестяще справлялся со своими обязанностями, так что избавляться от него пока не имело смысла. Без вести пропавшая графиня де Ренель тоже не мешала никому, так что король позволил себе забыть на время о словах Маргариты, тем более что в королевстве действительно хватало забот и без любовных треугольников.
И после того, как холера постепенно сошла на нет, собрав свой урожай, жизнь в Сомюре пошла своим чередом. Иногда Регине даже начинало казаться, что время, проведённое в Париже, было сном, а настоящая жизнь началась лишь здесь, на берегах Луары. Здесь у Регины было всё, о чём она так долго мечтала: любовь, большой светлый дом, щедрая земля, которую она всеми силами старалась сделать маленьким раем. И в перерывах между скандалами и отъездами в Париж Луи купался в её любви, как в огромном тёплом океане и она сама в его объятьях забывала о глухой тоске, которой когда-то были отравлены ночи полнолуния, о тревожных мыслях и собственных ошибках. Великолепный Лоренцо добродушно ворчал на прислугу и лениво разгуливал по террасам, не проявляя никакого беспокойства, точно знал, что здесь его обожаемой хозяйке ничего не грозит. Шарбон, частенько отпускаемый на вольные луга, словно вспомнил о бурлящей в нём крови диких предков и стремительной птицей носился по окрестностям, распугивая крестьян и отзываясь лишь на голос Регины. И даже смирная Софи, привыкнув к покровительству госпожи и к роскоши замка, стала понемногу оживать, и несколько раз Регина замечала, как девушка кокетничает с любимым пажом де Бюсси. Ради такого случая графиня, и без того баловавшая свою служанку, подарила ей одно из своих серебряных колец и пару золотых серёжек с маленькими жемчужинками, которые она носила в детстве. Для Софи это был просто царский подарок. Юный паж графа Симон дю Буа был одним из немногих, кто не считал маленькую Софи ведьмой, ведь немота по дикому суеверию считалась одним из признаков одержимости дьяволом. Он почти сразу взял девушку под свою опеку и остальные его сотоварищи не осмеливались зубоскалить по этому поводу или обижать бессловесную служанку, которая бы при всём желании не могла пожаловаться госпоже. Регине нравилось отношение юноши к Софи и однажды она довольно прозрачно намекнула, что дала бы за Софи очень хорошее приданое, если бы нашёлся достойный молодой человек, пожелавший бы взять эту девушку в жены. Симон происходил из древнего, но обедневшего, чтобы не сказать обнищавшего, дворянского рода и Регина это прекрасно знала. Посоветовавшись с Луи, она окончательно утвердилась в своем намерении устроить судьбу маленькой служанки. Луи потихоньку начал вводить Симона в дела управления поместьем. А поскольку дела в их родовом имении в Бретани шли неважно (проще говоря, управляющий нагло обманывал своего сюзерена), граф дал понять своему пажу, что у того есть все шансы стать управляющим в одном из самых богатейших поместий на севере Франции. При том условии, конечно, что остепенится, женится и проявит интерес и способности к хозяйственным делам. Наверное, если бы робкая Софи узнала о планах своей благодетельницы, к ней бы от потрясения вернулся дар речи.
Но мирная, счастливая жизнь обитателей Сомюра, судя по всему, не просто заканчивалась — она висела на волоске. И Регина, и Луи это знали, но почему-то тянули до последнего, надеясь на чудо. Каждый день находился какой-то предлог, чтобы отсрочить отъезд. Сначала нужно было хоть как-то ликвидировать последствия эпидемии, потом пару раз Луи с неотложными делами ездил в Париж, а в конце лета из-за беременности Регины уже ни о какой дальней дороге не могло быть и речи.
Оставшиеся месяцы беременности она переносила тяжело. Она очень сильно подурнела и порой боялась смотреть на себя в зеркало, потом начали чудовищно отекать ноги, так что она с трудом передвигалась по восточному крылу замка и не могла подниматься на верхние площадки башен, где раньше так любила гулять на закате. Рыдая навзрыд, она жаловалась безмолвной Софи на изменившуюся внешность. Зародившаяся в ней жизнь словно забирала себе прозрачность кожи и чудесный цвет лица, блеск волос и лёгкость тела. Рядом не было ни всезнающей Катрин, ни мудрой кормилицы, ни спокойной Мадлены и некому было объяснить испуганной, измученной женщине, что всё, происходящее с ней — не наказание за совершённый грех, не месть изначально поставленного в положение бастарда плода, а просто обычные симптомы тяжёлой беременности. К физическим страданиям добавились душевные: Регина извелась от ревности. Ей не давала покоя навязчивая мысль, что Луи её разлюбит. Устанет от её капризов, испугается её изменившегося лица, захочет вернуться к прежней жизни блестящего фаворита герцога Анжуйского, заскучает по своим друзьям и любовницам и, в конце концов, оставит её. Она не могла больше дарить ему жаркие страстные ночи, не могла поражать своей ослепительной красотой и занимать остроумными речами. И вдобавок, ждала чужого ребёнка. В одночасье ей опостылел Сомюр и все хозяйственные хлопоты, связанные с ним. Отяжелевшее, ставшее незнакомым тело растеряло свою царственную грацию и летящую лёгкость. Ночные кошмары и дурные предчувствия совершенно измучили её, она стала раздражительной и болезненно капризной, казалось, спокойно выносить её истерики, вспышки ярости и волны полнейшей апатии могли только безропотная Софи и преданный Лоренцо.
И Бюсси действительно довольно скоро устал от всего этого. Замкнувшаяся в себе, подурневшая, нервная Регина уже не была той богиней, сошедшей с фресок итальянских мастеров, в которую мог не влюбиться разве что слепой. Буйство красок и огонь страстей, бьющие через край, выплескивавшиеся из неё и захватывавшие в свой водоворот всех, кто попадал в поле её притяжения, не то пропали куда-то, не то просто застыли, замерли до поры до времени. И Луи не знал, что ему делать с этой новой, изменившейся Региной. Ему было с ней тяжело, неуютно и, что самое страшное, скучно. Эту Регину он не мог любить. Он сам ненавидел и презирал себя за непостоянство, за то, что слишком часто сокрушался из-за ребёнка Филиппа, за то, что однажды изменив ей с Маргаритой, снова желал ненавязчивой и легкомысленной любви придворных прелестниц. И сколько бы он не пытался убедить себя, что его любимая — всё та же, что нужно немного подождать, и всё вернётся на круги своя, Регина вновь будет такой же изящной и пленительной, страстной и непредсказуемой, но ничего не мог с собой поделать.
Возможно, если бы она была его законной женой, если бы всё это происходило в Амбуазе или, ещё лучше, в Париже и не давило бы столь сильно чувство вины за совершённый грех, ожидание неизбежной расплаты и необходимость прятаться от всего мира, лгать всем и каждому, боясь разоблачения... если бы она ждала ЕГО дитя... Ах, если бы Регина не была его сестрой! Разве стал бы он прятать глаза, слыша случайные разговоры о том, что его любовница ждёт внебрачного ребёнка, а о свадьбе нет и речи. Всё было бы, как у остальных, не проклятых богом и людьми, — и красивое венчание в соборе, и пышное празднество в честь молодой графини с фейерверками и карнавалом. Весь Париж завидовал бы их счастью, их молодости, богатству, их любви. А какой праздник был бы на улице Гренель в честь рождения наследника! Самая блестящая пара Франции, самый желанный ребёнок Парижа... Вместо этого: изгнание, угроза суда инквизиции, позор, дамокловым мечом висящий над всем родом. В Париже сейчас бурлит и кипит жизнь, решаются государственные дела, плетутся интриги, меняется мода, пишутся книги, мужчины сражаются на дуэлях, женщины... О, женщины Парижа! Вечная любовь Луи де Бюсси. Другие посвящают им стихи, хранят у сердца надушенные платки, проматывают состояния в угоду их капризам, умирают на дуэлях, соблазняют и покоряют их. Его, Бюсси, друзья сейчас, возможно, убивают гугенотов или бесшабашно гуляют в таверне, играют в кости, танцуют. Париж прекрасно справляется и без графа де Бюсси.
А он, Луи д'Амбуаз, вынужден безвылазно сидеть в Сомюре, лишь изредка, наездами, появляясь в при дворе, чтобы изображать видимость важной государственной миссии в Анжу. Только в это верят всё меньше и меньше, поскольку раньше он никогда не жил в провинции так подолгу. И в окрестностях Сомюра уже шептались, что блестящий де Бюсси в опале, что его невеста понесла от герцога Анжуйского, а Луи всего лишь служит прикрытием для шашней своего сюзерена, что холера — это знак Божий, наказание за то, что губернатор со своей любовницей живут во грехе и что молодая красавица-графиня весьма редко ходит на мессу. И разве может обыкновенная добропорядочная женщина иметь такие рыжие волосы и такой взгляд? И уж никак не может быть творением Господа эта её пугающая нереальная красота! И пошли уже шепота, что, мол, ребёнок, которого ждёт любовница графа де Бюсси, дитя Сатаны, Антихрист. Постепенно вокруг Луи и Регины образовалась звенящая пустота — люди начали сторониться Сомюра, смотрели на гордого Бюсси чуть ли не с жалостью и откровенно ненавидели Регину.
