— Зачем?.. — насторожено взглянул на нее тот, не представляя себе, что там, да еще и от Моники.
— С восемнадцатилетием, Алекс.
Даже не зная, чему удивляться больше, такому поздравлению или обращению, Алекс не сразу нашелся с ответом, потому что нечасто слышал свое имя из уст Дэвида, да и о собственном дне рождении опять забыл.
— Спасибо... — тихо сказал он, приняв коробку и положив ее на колени.
Алекс никогда особо не радовался дню своего рождения и забывал о нем в силу того, что редко кто вспоминал об этом, поздравлял или дарил подарки. Хотя в прошлом году о нем вспомнила мачеха, но скорее только потому что отмечала подобное в календаре, нежели действительно помнила, а сейчас было крайне удивительно узнать об этом от Дэвида.
— Почему вы...
— Мне напомнила Моника, — перебил тот, предугадав вопрос. — Сегодня утром пришли какие-то бумаги о том, что ты отчислен из колледжа, а там были твои данные, — пояснил он, вспоминая, как Моника швырнула ему в лицо эти бумаги, а после, поостыв, просила передать подарок.
— Вот как... — почти разочаровано вздохнул Алекс, хотя уже и хотел обмануться мыслями о том, что Дэвид проявил к нему такое внимание. Особенно после случившегося.
— Хочешь чего-нибудь? — Дэвид, замечая как поник Алекс, тоже решил сделать подарок, однако даже не представлял, что может подарить, но, ненадолго задумавшись, усмехнулся своим мыслям. — Или день без меня это лучшее, что я могу дать?
— Простите меня, — не поднимая взгляда от подарка Моники, Алекс чуть улыбнулся, а по щеке скатилась слеза, но он быстро утер ее. После всего ему и не нужно было другого, тем более что "день на свободе" оказался совсем не таким, как Алекс представлял себе, а прощение — это самое большее и дорогое, что Дэвид может подарить, ведь его милость и терпение не вечны.
— Хм, полагаю, ты можешь передумать, если откроешь подарок Моники, — без какого-либо лукавства или иронии сказал Дэвид. Восемнадцать лет — неплохой повод все обдумать и расставить приоритеты на будущее, а удерживать и продолжать мучить своей неисправимой жестокостью он не собирался.
Непонимающе взглянув на него, а после — на небольшую коробочку на своих коленях, Алекс открыл ее и увидел внутри записку и визитную карту. Взяв записку, он осторожно развернул ее:
"Поздравляю с восемнадцатым днем рождения! Надеюсь, хотя бы в этот день тебе будет хорошо! Я долго думала над одной вещью и не знала, стоит ли говорить, но сегодня нашелся отличный повод. Эта визитка, вложенная сюда, принадлежит твоей матери. Она работает юристом и по долгу службы я не раз с ней сталкивалась. Она хорошая женщина и даже жалеет о своем поступке, ведь кто в молодости не ошибался, хотя и не любит говорить об этом. Думаю, тебе стоит навестить ее. Ты ее единственный ребенок, и она наверняка будет рада тому, какой у нее прекрасный сын. Кроме того, спокойная жизнь в семье куда лучше жизни с чудовищным садистом. Надеюсь, у тебя все будет хорошо! Еще раз с днем рождения!
P.S.: прими правильное решение, навести свою мать и останься с ней, ведь только так ты наконец-то сможешь обрести то, о чем всегда мечтал. Удачи!"
Проглотив ком, вставший в горле, Алекс несколько раз перечитал текст записки и крепко сжал в руке прилагавшуюся к ней визитку. Да, Моника была права в том, что раньше он только и делал, что мечтал о лучшей жизни, и не раз видел во сне свою счастливую семью, но почему-то сейчас он сомневался в раскаянии матери, бросившей его и за столько лет не попытавшейся связаться с ним или как-то помочь. Более чем возможно, что она даже не подозревает о том, что пришлось пережить ее сыну, но, несмотря на это, ей стоило бы раньше задуматься о том, каково ребенку жить с отцом, который его ненавидит.
— Еще не очень поздно, но сомневаюсь, что она все еще у себя в офисе, — взглянув на наручные часы, Дэвид завел машину, — хотя можно съездить и проверить, это не так уж и далеко.
— Нет... — отрицательно покачал головой Алекс, заставляя себя разжать пальцы и положить визитку обратно в коробку.
— Нет? — Дэвид удивленно взглянул на него и изогнул бровь. Любой другой на месте Алекса, получив такую возможность, бегом бы добежал до нужного места, вместо того чтобы продолжать сидеть в одной машине с человеком, которого ненавидит. Тогда, еще утром, Дэвид более чем услышал Алекса и понял его, поэтому и не пошел за ним. Лишь на мгновение задумавшись о том, что именно испытал Алекс, Дэвид ничего другого, кроме разочарования, и не ожидал, а увидев его сейчас, даже не пытался представить, как должно быть тяжело вернуться к ненавистному человеку, потому что больше некуда.
— Она бросила меня еще ребенком... и у нее наверняка были на то причины, — закрыв коробку и поставив ее на панель, Алекс опустил голову и вновь зажал ладони между коленями. — Я смутно помню ее лицо, зато хорошо помню, как она сказала, что в новой жизни ей ничего не нужно из старой... кроме того, я всего лишь ошибка ее молодости.
В груди неприятно давило и отчаянно хотелось расплакаться, но он приоткрыл губы и сделал глубокий вдох. Алекс ни в чем ее не винил и не хотел портить ей жизнь, ведь, однажды отказавшись от него, она вполне могла отказаться вновь, а лишний раз делать себе больно просто не хотелось. Ему уже не восемь лет, а восемнадцать, и, значит, он уже не ребенок, чтобы нуждаться в чьем-то тепле и сожалении.
— Простите меня... — повторил Алекс, надеясь, что еще может настаивать на таком подарке.
Промолчав, Дэвид протянул руку, чтобы погладить его по голове, но остановился и сжал ладонь в кулак, слыша, как кто-то постучал по лобовому стеклу с его стороны. Увидев Брэндона, он тут же открыл дверцу и вышел из машины.
Отдалено слыша их разговор, Алекс недвижно сидел, по-прежнему ожидая ответа Дэвида, потому что его молчание могло значить лишь то, что он еще не решил, стоит ли это делать.
Когда дверь с его стороны распахнулась, а перед лицом звякнули ключи, Алекс вздрогнул от неожиданности.
— Иди в номер, — сказал Дэвид, вручая ему ключи и заставляя выйти из машины, — у меня еще есть пара дел.
— Я не... — хотел было возразить Алекс, но, встретившись с недовольным взглядом зеленых глаз Брэндона, замолк.
— Уверен, что можно оставлять его без надзора? — обратился тот к Дэвиду, кивнув в сторону Алекса.
— На сей раз им нужен именно я, так что им нет смысла таскаться за наживкой, — усмехнулся Дэвид, обходя машину и садясь в нее. Он уже почти забыл о планах Уйата старшего на его счет, хотя никогда их особо серьезно и не воспринимал, однако стоило проверить, так ли это несущественно.
— Тебе виднее, — фыркнул Брэндон, ища в кармане брюк ключи от своей машины. Он предпочитал не вмешиваться в чужие дела, но, если от этого зависели и его собственные, то приходилось идти на компромисс, кроме того, устранение редкого "союзника" мало кому идет на пользу.
— Позвони Монике, если хочешь, она составит тебе компанию, — наклонившись в сторону пассажирского сидения, Дэвид опустил стекло и взглянул на замершего Алекса, а когда тот неуверенно кивнул, то отвернулся и выехал с парковочного места.
Неспешно следуя к своей машине, Брэндон закурил, а Алекс, перемявшись с ноги на ногу, коротко посмотрел ему в спину и отправился в сторону здания, смежного с офисным. За собственными мыслями и слепым ожиданием ответа он почти не слушал ни Дэвида, ни их разговора, сосредоточившись лишь на том, что хотел услышать. Поднявшись в нужную комнату, благо ее номер был указан на бирке ключей, Алекс тяжело вздохнул, невольно вдыхая тяжелый неприятных запах табака, витающий в комнате. Он присел на диван, осторожно отодвигая в сторону лежавшие на нем бумаги и вещи Дэвида.
Невольно вспомнилось о том, что было, пусть и не в этом номере, но теперь это не так волновало, а мысли о прочитанном в той небольшой записке от Моники от раза к разу становились все сумбурнее и тяжелее. Возможно, стоило прислушаться и хотя бы попытаться принять "верное решение", так четко обозначенное за него, но каждый раз, представляя себе, что бы он сказал, увидев свою мать, Алекс понимал, что ему нечего ей сказать, а ей нечего ему дать. Очередная немая сцена. Вероятно, она бы даже не узнала его, а он — ее, потому что, несмотря на кровное родство, они были совершенно чужими людьми.
Дни рождения, определенно, должны проходить не так, особенно на восемнадцатилетие. Должно быть ощущение радости и предстоящей "взрослой жизни", дорого подарка или поздравления, хотя Алекс более чем ожидал подарка, о котором просил. Конечно, если здраво взглянуть на вещи, то можно понять, что если бы Дэвид держал на него злобу и не хотел бы прощать, то даже бы не заговорил с ним и проигнорировал его визит, но Алексу хотелось именно услышать, что он прощен.
Расстегнув на себе рубашку, Алекс приложил ладонь к груди, рассматривая множество отметин, оставшихся на ней. События прошлого вечера уже не казались чем-то необычным или неприятным и напоминали разве что о своеобразных увлечениях Дэвида.
Алекс сбился со счета, сколько раз начинал "новую жизнь", но сейчас вновь думал об этом, ведь чем его восемнадцатый день рождения не повод начать жить заново? Хотя он не чувствовал себя взрослым и не чувствовал значимости этого. Еще один день. День, который он провел так, как хотел: ощутил свободу от чужих рук и мнения, но не увидел в ней ничего хорошего.
Приняв душ, решив освежиться после долго и тяжелого дня, Алекс надел чистую рубашку Дэвида, найденную на постели вместе с костюмом, который аккуратно повесил на высокую спинку кресла; поправил чуть смятую простынь и спутавшиеся друг с другом одеяло и покрывало.
Ожидая Дэвида и его прощения, Алекс не заметил, как заснул, робко пристроившись на самом краю постели. Он беспокойно спал, иногда вздрагивая и глубоко вздыхая, видя давний сон о себе и своей семье. Все было так же, как и всегда: улыбчивый отец и любящая мать, веселая семейная прогулка в теплом парке и звонкий лай игривой собаки, однако он то и дело оборачивался или оглядывался по сторонам, словно в поиске кого-то, хотя и не знал, кого именно.
Дверь в комнату слегка приоткрылась, а Дэвид, едва не переступивший порог, остановился, ища в кармане звонящий телефон.
— Моника, — недовольно рыкнул он на было начавшуюся речь сестры, — разве я не сказал тебе, что занят?
— Да, но... я просто хотела узнать, нужно ли на завтра что-то отменять, ведь ты куда-то так резко уехал с тем мужиком.
— Странные у тебя интересы в три часа ночи, — Дэвид потер висок, поражаясь бестолковости своей сестры, которая умудрялась звонить по таким пустякам. — Ничего не отменяй, утром я буду на месте.
— Ты дома?
— Нет, у себя в номере.
— Понятно, — с улыбкой выдохнула Моника, — кстати, надеюсь, мой подарок понравился Алексу.
— Без понятия.
— Думаю, так ему будет гораздо лучше. Ладно, больше не отвлекаю, увидимся утром.
Выключив телефон, Дэвид все-таки зашел в номер и тихо прикрыл за собой дверь, словно в последний момент вспомнил, что Алекс отнюдь не у матери. С одной стороны, ему было странно услышать такой выбор, а с другой — он подумывал о том, что едва ли большое удовольствие заявиться к, по сути, незнакомой женщине и, назвавшись брошенным ею же сыном, остаться в ее доме. Дэвид не мог понять и представить, что именно толкнуло Алекса на такой выбор, но, зайдя в комнату и увидев его спящим, тихо усмехнулся. Вероятно, Дэвид впервые увидел в нем истинного ребенка, не брошенного у дороги котенка, а именно ребенка, которому пришлось пережить потерю близких еще тогда, когда он смотрел им в глаза и надеялся на лучшее.
Подходя к постели, Дэвид снял пиджак и, отбросив его в сторону, присел рядом с Алексом. Отведя от его лица челку, Дэвид погладил его по щеке, наблюдая за подрагивающими во сне ресницами. Алекс медленно выдохнул и повернулся, удобнее ложась. От неспокойного сна одеяло сбилось в ноги, несколько верхних пуговиц на рубашке расстегнулись и ее ворот, распахнувшись, съехал с плеча.
— Ты пережил столько боли... и всегда молча терпел ее, — поправляя одеяло, Дэвид придвинулся к Алексу, заглядывая в его спящее лицо. — Я тоже причиняю ее тебе, но она не такая сильная, как та, с которой ты смирился... поэтому ты и выбрал меня... верно? — улыбнулся он, наклоняясь ближе.
Он столько раз видел Алекса спящим, но никогда не замечал, насколько тот уязвимо и одиноко выглядит, неосознанно подаваясь навстречу любому прикосновению, даже холодному или неосторожному. Дэвид немного отстранился, когда Алекс вздрогнул во сне, думая, что разбудил его, но тот по-прежнему крепко спал, неровно дыша. Его сон был тревожным и одновременно безликим: он то видел знакомые места и события, то будто проваливался в душную бездну, где каждый вдох давался с трудом, а тело замирало в предвкушении судорог и боли.
— Алекс... — произнося его имя, Дэвид навис над ним, касаясь дыханием открытого плеча. Даже не помня того, звал ли когда-нибудь его по имени, Дэвид прикрыл глаза, про себя отмечая, что Алекс вообще редко слышал что-нибудь хорошее, тем более от него. Но если брошенного и продрогшего котенка невольно хочется пожалеть и согреть, то одинокого ребенка хочется разве что утешить, чтобы он не раздражал своим жалким видом холодное и безразличное сердце. — Хотя нет... — тихо усмехнулся Дэвид своим мыслям, — ...мой котенок.
Ребенка нужно опекать и воспитывать, любить и оберегать, а котенка достаточно кормить, держать в тепле и изредка позволять себе приласкать, чтобы он привык к рукам, подобравшим его.
Видя в Алексе беззащитного ребенка, побоявшегося оказаться вновь отвергнутым собственной матерью, Дэвид едва не пожалел обо всем, что сделал. Все-таки люди — не игрушки, с которыми можно поступать как заблагорассудится, а после выбрасывать, когда надоест.
— Тебе уже восемнадцать... — шепнул Дэвид, коротко целуя в открытое плечо, — ...а я по-прежнему чувствую себя педофилом.
Ощущая теплое прикосновение даже сквозь сон, Алекс чуть потянулся, отчего рубашка опустилась еще ниже, открывая плечо и руку почти до самого локтя, проведя ладонью по которой, Дэвид замер, заметив возле плеча старые шрамы от ран, появившихся по его вине, и несколько свежих отметин на груди, оставленных им же. Подумав о том, насколько его прикосновения осточертели Алексу и какое отвращение вызывают, Дэвид отстранился и, накрыв его одеялом, встал с постели. Присев в другой комнате на диван, он закурил, хотя и сам уже устал от запаха табака, въевшегося во все в этом номере.
Стряхивая пепел прямо на пол, Дэвид иногда смотрел на наручные часы, ожидая утра. Спать совершенно не хотелось, вероятно потому что накопленное за день напряжение так и не удалось снять.
Взглянув на некоторые вещи со стороны, он пришел к выводу, что некогда проявленная им жалость оказалась самой настоящей пыткой для Алекса, и куда гуманнее было бы не заигрываться с чужой доверчивостью и наивностью, ведь порой лучше пройти мимо брошенного котенка, чтобы не слушать его плачь, чем пригреть, а потом не знать, что делать с его привязанностью. А брошенный и одинокий душой ребенок, всем сердцем верящий в лучшее — всего лишь головная боль, ведь недостаточно просто пожалеть его, нужно еще и уметь понять.
