Bira Shira. 2000. Historiography among the Mongols. History of Civilisations of Central Asia. Vol. IV, part 2, The age of the achievement: A.D. 750 to the end of the fifteenth century. Paris: Unesco Publishing, p. 156—160.
Boyle John Andrew. 1972. Turkish and Mongol Shamanism in the Middle Ages. Folklore 83, p. 177—193. [Réimpr. in The Mongol World Empire 1206—1370, Variorum Reprints, Londres, 1977].
Broadbridge Anne F. 2001. Mamluk Legitimacy and Mongols: The Reigns of Baybars and Qalâw, n. Mamluk Studies Review 5, p. 91—118.
Ch’en Heng-chao Paul. 1979. Chinese legal tradition under the Mongols. The code of 1291 as reconstructed. Princeton: Princeton University Press.
Cleaves Francis W. 1988. The Memorial for Presenting the Yuan shih. Asia Major 1, p. 59—69.
Croix Pétis de la. 1710. Histoire du grand Genghizcan, par feu Pétis de la Croix, le père, (publié par Pétis de la Croix, le fils), Paris, Vve Jombert, 1710.
Doerfer Gerhard. 1963—1975. Türkische und mongolische Elemente in Neupersischen, 4 vol. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag.
Endicott-West Elizabeth. 1989a. Mongolian Rule in China. Local Administration in the Yuan Dynasty. Cambridge Mass.: Harvard University Press.
Endicott-West Elizabeth. 1989. Merchant Associations in Yüan China: The Ortoq. Asia Major 2/2, p. 127—154.
Endicott-West Elizabeth. 1999. Notes on Shamans, Fortune-Tellers and Yin-Yang Practitioners and Civil Administration in Yüan China. The Mongol Empire & its Legacy, éd. Reuven Amitai-Press & David Morgan. Leyde: Brill, p. 224—237.
Fletcher Joseph F. 1986. The Mongols: Ecological and Social Perspectives. Harvard Journal of Asiatic Studies 46/1, p. 1—35.
Franke Herbert. 1990. The forest peoples of Manchuria: Kitans and Jurchens. The Cambridge History of the Early Inner Asia. éd. Denis Sinor. Cambridge: Cambridge University Press, p. 400—423.
Hamayon Roberte. 1980. Mérite de l’offensé vengeur, plaisir du rival vainqueur. Le mouvement ascendant des échanges hostiles dans deux sociétés mongoles. La Vengeance. Études d’ethnologie, d’histoire et de philosophie. Vol. 2, Vengeance et pouvoir dans quelques sociétés extra-occidentales, éd. Raymond Verdier. Paris: Ed. Cujas, p. 107—140.
Hamayon Roberte. 1990. La chasse à Tâme. Esquisse d’une théorie du chamanisme sibérien. Nanterre: Société d’ethnologie.
Haider Mansura. 1984. The Mongolian Traditions and their Survival in Central Asia (XIV—XV Centuries). Central Asiatic Journal 28/1-2, p. 57—79.
Heissig W. 1980. The Religions of Mongolia. L.
Hung William. 1951. The Transmission of the Book Known as The Secret History of the Mongols.Harvard Journal of Asiatic Studies 14, p. 433—492.
Irwin Robert G. 1999. What the Partidge Told the Eagle: A Neglected Arabic source on Chinggis Khan and the Early History of the Mongols. The Mongol Empire & its Legacy, éd. Reuven Amitai-Press & David Morgan. Leyde: Brill, p. 5—11.
Jackson Peter. 1999. From Ulus to Khanate: The Making of the Mongol States, 1220-c. 1290. The Mongol Empire & its Legacy, éd. Reuven Amitai-Press & David Morgan. Leyde: Brill, p. 12—38.
Jagchid, Sechin et Heyer, Paul. 1979. Mongolia’s Society and Culture. Boulder: Folkestone.
Lambton Ann K.S. 1988. Continuity and Change in Medieval Persia. L.: Tauris.
Lessing Ferdinand D. 1960. Mongolian-English Dictionary. Berkeley/Los Angeles: University of California Press.
Manz Béatrice. 1988. Tamerlane and the Symbolism of Sovereignty. Iranian Studies 21/1-2, p. 105—122.
Manz Béatrice. 1998. Temür and the Problem of a Conqueror’s Legacy. Journal of the Royal Asiatic Society 3/8, p. 21—41.
Morgan David O. 1981. The Mongol Empire: A Review Article. Bulletin of the School of Oriental and African Studies A4, p. 121—125.
Morgan David O. 1986a. The Mongols. Oxford: Blackwell.
Morgan David O. 1986. The «Great Yâsâ of Chingiz Khân» and Mongol Law in the îlkhânate. Bulletin of the School of Oriental and African Studies 49/1, p. 163—176.
Poliak A.N. 1942. The influence of Chingiz-Khân’s Yâsa upon the General Organization of the Maml,k State. Bulletin of the School of Oriental and African Studies 10/4, p. 862—876.
Pop Rodica. 2001. Le manage chez les Mongols. Rites et textes. Thèse de doctorat EPHE, sous la direction de R.N. Hamayon, Sorbonne, Paris.
Rachewiltz Igor de. 1965. Some Remarks on the Dating of The Secret History of the Mongols. Monumenta Serica XXIV, p. 185—205.
Rachewiltz Igor de. 1973. Some Remarks on the Ideological Foundation of Chinggis khan’s empire. Paper on Far Eastern History. Vol. 7, p. 21—36.
Rachewiltz Igor de. 1993. Some Reflections on Cinggis Qan’s jasay. East Asian History 6, p. 91—104.
Ratchnevsky Paul. 1965. Sigi-Qutuqu, ein mongolische Gefolgsmann im 1213. Jahrhundert. Central Asiatic Journal X/2, p. 87—120.
Ratchnevsky Paul. 1974. Die Yasa (Jasaq) Cinggis-khans und ihre Problematic Schriften zur Geschichte und Kultur des alten Orients 5: Sprache, Geschichte und Kultur der altaischen Volker. Berlin: Akademie-Verlag, p. 471—487.
Ratchnevsky Paul. 1983. Cinggis-khan sein Leben und Wirken. Wiesbaden: Franz Steiner Verlag. [Trad, anglaise par Thomas N. Haining, Gengis Khan. His Life and Legacy, Oxford & Cambridge Mass.: Blackwell, 1991].
Ratchnevsky Paul. 1987. Die Rechtsverhàltnisse bei den Mongolen im 12—13. Jahrhundert. Central Asiatic Journal 31, p. 64—111.
Ratchnevsky Paul. 1993. Jurisdiction, penal Code and cultural Confrontation under Mongol-Yüan Law. Asia Major 6, p. 161—179.
Riasanovsky Valentin A. 1937. Fondamental Principles of Mongol Law. Bloomington: Indiana University Publications: Uralic and altaic Series. Vol. 43.
Ricci. 1994. Dictionnaire français de la langue chinoise. Institut Ricci: Kuangchi Press.
Sacy Silvestre de. 1826. Chrestomathie arabe ou Extrait de divers écrivains arabes,tant en prose qu ’en vers, tome II. Paris: Imprimerie royale, p. 157—190.
Thesaurus Syriacus. 1981. éd. R. Payne Smith. Hidelsheim/New York: Georg Olms Verlag.
Togan Isenbike. 1998. Flexibility and Limitation in Steppe Formations: the Kerait Khanat and Chinggis Khan. Leyde: Brill.
Vladimirtsov Boris. 1948. Le régime social des Mongols.Le féodalisme nomade. Paris: Adrien Maisonneuve.
Vernadsky G. 1940. Juwaini’s Version of Chingis Khan’s yasa. Annales de l’Institut Kondakov. XI, p. 33—45.
P.Ю. Почекаев
Эволюция törë в системе монгольского средневекового права
Одним из наиболее своеобразных элементов права средневековых монголов является тöре (варианты написания — тöре, тура, тору, тору и др.). В данной статье автор постарается определить место этого института в системе средневекового монгольского права, а также проследить его эволюцию в период существования Монгольской империи и государств Чингизидов — ее преемников.
Большинство исследователей определяют тöре как «порядок, закон, обычай, традиция», возникшие у древних тюрков, но по-разному определяют его место в их правовой системе (хотя иногда даются и более расширительные толкования — «держава», «власть» [Бартольд 2002, с. 39]; например, в монгольском языке «тулгар тöре» означает «власть оплотная»).
Существует несколько точек зрения относительно места тöре в правовой системе тюркских и монгольских народов вообще и в Монгольской империи в частности. Большинство зарубежных исследователей склонны полагать, что под тöре понималась вся совокупность норм и правил, регулирующих взаимоотношения и деятельность тюркского общества, включая как древние народные обычаи, так и право, творимое монархами и правителями [Yazdir n. d.]. Другие считают, что тöре, в отличие от народных обычаев «йосун», было продуктом правотворческой деятельности монарха (своего рода «имперский закон»), включая в его сферу регулирования вопросы как публичной, так и частной жизни народа [Максуди 2002, с. 232; Hooker]. При этом и те и другие придерживаются той точки зрения, что тöре у тюркских народов нашло полный аналог у монголов при Чингис-хане и его преемниках под названием «ясы» и даже утверждают, что в результате монгольских завоеваний тюркские народы и государства вместо своего исконного термина «тöре» стали применять чуждый им монгольский термин «яса», обозначая им, в принципе, ту же систему правовых норм [Yazdir].
Автор статьи не согласен с такой точкой зрения, поскольку институты тöре и яса в Монгольской империи и ее государствах-преемниках существовали одновременно еще в XIV—XVI вв., что подтверждается сведениями исторических хроник: «Узбек постоянно требовал от них обращения в правоверие и ислам и побуждал их к этому. Эмиры же отвечали ему на это: „Ты ожидай от нас покорности и повиновения, а какое тебе дело до нашей веры и нашего исповедания и каким образом мы покинем закон (тура) (выделено автором. — Р.П.) и устав (ясык) Чингиз-хана и перейдем в веру арабов?“» [Тизенгаузен 1941, с. 141]. «Так как Идигу установил тонкие обычаи (тура) и великие законы (ясак) и люди из привольности попали в стеснение, то Шадибек тайно хотел уничтожить его» [Тизенгаузен 1941, с. 136].
Есть сведения также и о том, что этот древний источник права применялся в государстве Тимуридов. «Тимура и чагатаев обвиняли даже в том, что для них тура Чингиз-хана стояла выше шариата; на этом основании сирийскими богословскими авторитетами была издана фетва, по которой Тимур и его подданные не признавались мусульманами», — пишет В.В. Бартольд [2002, с. 171]. И в XIV, и в XV, и в XVI вв. тöре оставалось действующим источником права — наравне как с монгольским писанным законодательством, так и с нормами мусульманского права, принятыми во многих государствах Чингизидов с XIV в. Следовательно, этот источник права продолжал иметь определенную сферу регулирования и занимать определенное место в системе остальных источников.
Вероятно, наличие этих и других подобных им сведений способствовало появлению другой точки зрения на место тöре в системе права, которую высказал В.В. Трепавлов. Он полагает, что этот институт существовал в монгольском праве наряду с ясой, причем не противоречил ей, поскольку они имели разные предметы регулирования. Так, по его мнению, яса налагала бытовые ограничения и предусматривала наказания за преступления, тогда как тöре составляло «административное» законодательство, «сферу компетенции монарха» [1993, с. 39—41].
Такая точка зрения больше соответствует имеющимся источникам, чем вышеприведенные версии иностранных специалистов, но и она в полной мере не отражает роли и места тöре в системе монгольского общества. Специфика средневекового общественного сознания вообще и монголов в частности, не позволяет свести понимание тöре исключительно к совокупности нормативных правил. Древние тюрки и средневековые монголы (как до Чингис-хана, так и при его преемниках) находились на том уровне развития, когда правовые нормы воспринимались ими как нечто высшее, исходящее от божеств, а не создаваемое людьми — даже монархами. Этот этап в развитии народов довольно подробно был охарактеризован итальянским историком и правоведом XVIII в. Дж. Вико, который определял его как «божественное понимание права» [1994, с. 386].
Наиболее точно на сегодняшний день эту особенность сущности тöре отразила Т.Д. Скрынникова, которая определяет его как «еще недесакрализованное значение Закона» (которое соответствовало понятию «дхарма»), следование правилам и нормам которого обеспечивает равновесие и гармонию в природе и обществе [1997, с. 47]. Тöре, таким образом, имеет двойственную природу: с одной стороны — это совокупность норм, регулирующих деятельность общества и взаимоотношения в нем, с другой — некий сакральный признак правления, критерий законности и истинности правителя [Там же, c. 116—117] (вероятно, нечто подобное «небесному мандату» в китайской политической традиции — подтверждением этому служат сообщения, что Чингис-хан получил тöрÿ кераитского Ван-хана, найманского Даян-хана, т. е. унаследовал утраченное ими покровительство Неба); об этом свидетельствует также и выявленный Т.Д. Скрынниковой факт рассмотрения тöре монголами не только как совокупности регулирующих норм, но и некоей совокупности символов, маркирующих центр улуса — государства (к которым, в частности, относятся четырехбунчужное черное и девятибунчужное белое знамена) [1997, с. 116]. Роль правителя в древних и средневековых монгольских государствах как посредника между Небом и подданными, обладающего рядом сакральных функций, отмечают многие исследователи кочевых обществ [Кляшторный 1984, с. 145; Гумилев 1993, с. 60; Kradin 2002, p. 375]. Обязанности монарха заключаются в защите своих подданных, обеспечении им небесного покровительства, достижении гармонии общественных отношений и порядка в обществе и государстве [Файзрахманов 2000, c. 104].
Так или иначе, но понятие тöре и у тюрков, и у монголов связывалось, прежде всего, с вопросами власти, управления, статусом монарха. И этим оно в известной степени противопоставлялось народным обычаям «йосун», которыми регулировалась частная жизнь представителей племен. Автор не вполне разделяет точку зрения Т.Д. Скрынниковой, что тöре и йосун — синонимы (только тöре — тюркский, а йосун — тунгусо-маньчжурский) [1997, с. 47]: тöре как продукт ханского законодательства, источник публичного права в известной степени противопоставлялось йосун — народным обычаям, регулировавшим сферу частных отношений. Любые бытовые споры решались на внутреннем уровне, в соответствии с существовавшими обычаями, и привлекать к их разрешению представителей власти не было необходимости. Введение публичного порядка рассмотрения и частных споров (посредством введения наказаний и учреждения соответствующего аппарата при правителях) чаще всего связывалось с появлением сильного, централизованного государства, которое приходило на смену вождеству [Крадин 1995, с. 55, 63; Гумилев 1993, с. 62]. Правовое обоснование существования такого аппарата и его функций, скорее всего, также входило в содержание тöре.
