— Так разное же оно, командир. Одно дело про каких-то сипаев толковать, которые и прогрессивные и восставшие, но все-таки где-то там вообще на другом конце света. А как вот про своих рассказать... У меня — честно — язык немеет. Мы ж с Батюком дружили, у Сергиенко ты и сам бывал... Понимаешь, ну вот не думал, что скажу, а не получается лекцию про своих погибших такой гнусной смертью читать — ляпнул неожиданно комиссар, потом испуганно оглядел оторопевших бойцов, ставших неожиданно свидетелями его слабости. Молчание прервал Середа, сказавший негромко:
— Да все мы понимаем. Сами то же чувствуем. Людей фрицы сейчас мордуют из-за того, что мы не остановили врага. И каждая беда тут на оккупированной местности — нам в укор. Мы не справились. И страшно не только то, что тебя самого могут убить, а и то, что убивают тех, кого ты успел полюбить, кто ближе родственников успел стать. Но рассказывать все равно надо. А что вы токого говорили про английские казни?
Комиссар глубоко вздохнул, глянул на командира. Тот усмехнулся одобрительно, привычно расправил усы. Тогда политработник, словно утопающий, нащупавший вдруг под ногами опору, начал не очень решительно говорить:
— Преступления европейских колонизаторов были обеспечены научным подходом буржуазной науки и теологии и учитывали нюансы психологии и религии ограбляемых народов. Здесь очень показателен пример Великобритании и ее колонии — Индии. Достаточно вспомнить, например, про казни восставших против колониального империалистического ига прогрессивных сипаев. Вы ведь артиллерист, вероятно, слышали?
— Нет. Из пушек по ним стреляли, что ли? — удивленно ответил Середа.
— Да. Привязывали к стволу орудия спиной и холостым выстрелом разрывали на куски. Известное изобретение англичан. Наш прогрессивный художник Верещагин это отразил в картине 'Казнь англичанами сипаев'.
— Дикий какой-то метод. Если даже ствол орудия и не поддует, так потом мыть устанешь! — со своей колокольни оценил новацию британцев артиллерист.
— Мало, кто в курсе — для чего была такая казнь придумана, а там тонкая психология. Индусы и мусульмане смерти особенно-то и не боялись. Опиум религии давал им ошибочные дремучие представления о послесмертии. Индус после смерти перевоплощался в другое существо, мусульманин, павший в бою, попадал в их рай к гуриям. Но были нюансы посмертия. Во-первых, и тем и другим надо было, чтобы тело оставалось боле-мене целым (срубленная голова — допускалась, как вариант), а вот разорванное на куски тело не годилось ни для переноса сущности в другое существо, ни для гурий. Во-вторых, посмертные проблемы вызывало нарушение погребального обряда — а тут и индусов и мусульман валили в общую яму (вурдалаки и упыри, в соответствии с отсталыми и косными предрассудками нашего крестьянства — они оттого заводились, когда католика хоронили на православном кладбище или наоборот, к слову). Мало того, захоронения трупа индуса высокой касты вместе с низкокастовыми трупами, обеспечивало еще большие проблемы в посмертии — тут певший соловьем комиссар перевел дух, оглядел орлиным взором слушателей, и продолжил:
— То есть те, кого рвали в клочья холостым зарядом, погибал полностью, телом и душой, и навсегда весь — и вот это было для казнимых и их родственников самым страшным. Полное уничтожение. Абсолютное! В том числе и загробное. Так что нам еще везет, что мы — атеисты.
Тут комиссар глянул на зажатую в руке Середы книжку 'Майн кампф' и, по-прежнему скользя по накатанному пути, словно паровоз по рельсам, выдал заученно цитату:
— Я не считаю, что собака на сене имеет какое-либо право на сено, хоть она и долго на нем лежала. Я не признаю за ней такого права. Я не признаю, что великая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или черным аборигенам Австралии. Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям потому что более сильная раса, более чистая раса, более мудрая раса, скажем так, пришла и заняла их место. Конец цитаты. Знаете, кто сказал?
— Гитлер? — попытался угадать Середа.
— Нет. Черчилль. Нынешний руководитель Великобритании. Самой большой колониальной империи в мире, над которой никогда не заходит солнце. Потому сами видете — капиталисты везде одинаковы. И ничего нового вы в этой помойной книжонке не прочтете. Гитлер у англичан хорошо поучился, только вот подвел их в последнюю минуту, за что они на него злы. На наше счастье между империалистами — серьезные экономические противоречия, а за свой кошелек они маму родную на котлеты пустят. Ладно, вижу, что выступить надо будет — решительно кивнул комиссар и отправился готовить речь.
Командир отряда еще раз оглядел трофеи и отправился прямиком на кухню.
— Видать этот пышный натюрморт вдохновил нашего полководца на большой торжественный ужин — сказал Середа, критическим глазом окидывая сгруженное с трофейных телег имущество.
— Ты это о чем? — спросил Семенов.
— Так рисованная картина, где всякое вкусное изображено, называется — величественно снизошел артиллерист.
— А по мне так лучше это в котелке своем наблюдать — возразил боец.
— Чужд ты прекрасному искусству. Хотя думаю, что сегодня будут щи с убоинкой, сейчас всю посуду кухари собирали, чтоб первое-второе приготовить. На второе — картошка с гусятиной будет — облизнулся знаток живописи.
— Да, супчика-то неплохо бы — поддержал его и Лёха, внимательно рассматривавший разложенные у него на ладони вещички, которые не имели никакой ценности, но зачем-то их покойные фрицы в карманах таскали — латунный образок какого-то святого на веревочке, пара непонятных восьмиугольных жетонов с цифрой 12 из темного бакелита (явно что-то вроде увольнительных жетонов), разнокалиберные пуговицы, три связки странных плоских ключей, пара погон с белым кантом, сложенная бумажка с напечатанной на ней молитвой, курительная старая трубка с изгрызенным зубами мундштуком, две квадратные коробочки с присыпкой от потения ног и неожиданно — оловянный солдатик, старательно покрашенный, целящийся, сидя в неудобной позе, из винтовки.
— Выкинь ты это дрянь — не без брезгливости заметил Середа. Потомок, тем не менее, все-таки прибрал к рукам совсем ненужного солдатика. Засунул себе в кармашек. Остальную ерунду, оставшуюся от чужих солдат закинул в кусты, отряхнув потом ладошки.
— Негусто у них барахла оказалось — заметил Семенов.
— Они налегке шли, да и ребятки наши прибрали все ценное, факт — отозвался ефрейтор, укладывавший капустные кочаны в аккуратную пирамидку. Он определенно грустил на тему того, что у легших немцев не было с собой котелков и массы всего, что при нищем партизанском быте очень бы пригодилось в хозяйстве. Впрочем, он видел, как один из команды отличившихся хвастал трофейной складной ложкой перед товарищами. Срамота — даже ложки были не у всех, часть публики себе выстругала из деревянных дощечек жалкое подобие столовых приборов и ими кашу черпали.
— А вообще, братцы, просто санаторий с усиленным питанием — блаженно потянулся Середа.
— Ты о чем? — не понял Семенов.
— О нашей нынешней жизни. Лафа, брат! Лесной свежий воздух, здоровая пища, спокойное житье по расписанию, баня — ну совсем не сравнить с тем, когда нас фрицы по лесу гоняли. А еще и политинформации, лекции на разные темы — точно санаторий. И восьмичасовой рабочий сон! Культура! В футбол бы еще погонять.
— Это не надолго, факт — хмуро покосился Бендеберя.
— Да я понимаю. Но пока — лафа!
— Вот и радуйся, что пока за нас не взялись. Не буди лихо, пока оно тихо!
— Можно подумать, что я гитлеровский генерал, от моего хотения только и зависит — будут нас гонять или нет. Чего молчишь, Семенов, что-то ты печальный?
— Небось все ждет, когда за него этот капитон в галихве примется, факт — засмеялся тихо Бендеберя.
— Вот тебе смешно — печально отозвался боец.
— Писарчук, что там слыхать — когда капитана поставят тут самым главным? — глянул на товарища Середа.
Лёха пожал плечами.
— Не, мы в курсе, что болтун находка для шпиона, но нам-то сказать можешь, что там в высоких сферах? — подначивающее подмигнул артиллерист.
Потомок помялся, потом пожал плечами:
— Да не понравился он командиру. Задавака и ленивый. Нос кверху дерет, а сам чудом жив остался — Дьяченко эта давеча говорила командиру с комиссаром, что повезло этому грузину офигенно, только она его увела, немцы нагрянули всю хату перевернули и хозяйку в город забрали под арест.
— Везучий, зараза, факт — отозвался Бендеберя.
— А эта Дьяченко — симпатичная деваха — заметил Середа.
— Да. Ну, стрикулистка тонконогая — хмыкнул Семенов, у которого впечатиление о разведчице было не шибко теплым. Очень уж она была шумная и какая-то не по-хорошему старательная. Утомляла за десять минут. Девушка по мнению Семенова не должна была так утомлять. Потому как задача у девушки — стать хорошей женой, а с женой потом всю жизнь жить.
— Тогда тебе баба Нюся подходит — съязвил Бендеберя. Старшая по кухне и впрямь была монументальной и спокойной до невероятия особой самых крупных габаритов.
— Ага. Мадам, вы стойте, а я побежу кругом, таки иде у вас перед? — заулыбался Середа.
Семенов заготовил было ответную насмешку, но тут пришла куча народу из кухонного наряда. Потащили на кухню все разложенные харчи, благо там кипела бурная деятельность — на аккуратных, жарких кострах, прикрытых от ветра и чужого глаза плетеными загородками уже грелась вода во всей отрядной посуде, потому как накормить двумя блюдами весь отряд было задачкой непростой. Впрочем, на кухне и без них было кому работать, потому бывалые ветераны аккуратно свалили, как только смогли, утянув с собой два котелка горячей воды. Раз праздник, так не грех и побриться. Тем более, что командир с комиссаром имели в этом плане жесткую позицию, о чем неоднократно говорили: 'Советские люди должны быть образцом во всем и в том числе — в области личной гигиены! Лозунг, который некоторые тут высказывали, а именно 'Вот когда прогоним фрицев — будем мыться, будем бриться!' не допустим категорически и потому в нашем отряде подобного безобразия не будет!'
— А не отпустить ли мне усы? — вдруг спросил Середа, критически осматривая свою свежебритую мордуляпину в карманное трофейное зеркальце.
— Пропал козак! — горестно сказал Бендеберя, который как раз со скрежетом драл свою жесткую, словно медная проволока щетину. Даже мыльная пена не очень способствовала процессу.
— Ты о чем? — удивленно оторвался от лицезрения себя артиллерист.
— Втюрился ты. Жених да невеста — соответственно и тили-тили и тесто впридачу, факт — кряхтя от усердия ответил ефрейтор.
— В кого это? — возмутился задетый за живое Середа.
— Мне почем знать? Может в Нюсю — продолжил тему ефрейтор.
— Ну ты дал! — охнул артиллерист.
— Тогда в Дьяченку — уверенно заявил обритый Бендеберя, аккуратно пошлепывая ладонями по свежевыкорчеванным щекам. Запахло одеколоном. Неожиданно Середа смутился и промолчал.
— Факт — заявил ефрейтор и, тяжко вздохнув, протянул флакончик воздыхателю:
— Пользуйся, пока я добрый, девки это любят! Но не больше трех капель, транжира! — тут же возмущенно завопил он, увидев, что влюбленный что-то многовато себе плеснул душистой жидкости.
Ужин поспел довольно быстро. Опять возникли проблемы с посудой, так как многие явились в лес, словно к теще на блины, без ничего. На треть людей посуды не хватало, потому ели в очередь. Имевшие индивидуальные трофейные фляжки и котелки бойцы выглядели если и не богачами, то уж во всяком случае — зажиточными. Да и кормили их первыми.
Щи с бараниной получились нажористыми и густыми, пахло от них одуревающе вкусно, одна беда — были они несолеными, хотя поварихи расстарались и даже золой пытались вкус дать. На второе была наконец-то картошка и отварная гусятина, жестковатая, но аппетитная, особенно на фоне безвкусной пшенки. Раненым и больным даже по пол — яйца вареного выдали. В общем — праздник удался.
* * *
Менеджер Лёха
Подняли его ни свет не заря. Лагерь еще спал в основной своей массе. Гордо глядевший юнец по фамилии Сурков со значением потыкал пальцем в потрепанные часики на старом кожаном ремешке, которые для Лёхи выглядели как мусор ходячий, а для обладателя трофея по ценности явно были сопоставимы с часами со Спасской башни в Кремле. Важничает поросенок, а на циферблате такая комбинация стрелок, что спать бы и спать, ан нельзя. Ну да ясно — вчера приказано было сделать 'Боевой листок', а не успел, темно стало.
Отчаянно зевая, Лёха брезгливо поплескался в холодной водичке из пахнущего бараньим салом котелка, стряхнул с лица капли воды вместе с остатками сна и отправился в штабной навес. На его удивление — там оказалось что-то многовато народу для раннего утра — и командир и комиссар и Киргетов. За разведчиком сидела на чурбачке — стуле какая-то заморенная девчонка лет 14, разглядеть ее получше не получалось. Еще пара партизан, которые обычно ходили вместе с разведчиком и невзрачный тип, про которого Лёха знал, что он вроде из ментов.
— А ты чего пришел? — удивленно вытаращился на потомка пышноусый.
— Дык 'Боевой листок' делать, согласно приказу — растерялся бравый старшина ВВС.
— Пригодится. И как писарь и как понятой — заметил тот, который мент.
— Ладно — кивнул после недолгого раздумья командир отряда.
— Сядь пока в сторонку, не отсвечивай — велел комиссар.
Лёха послушно сел, чтобы не терять времени разложил свои писательские сокровища — лист бумаги, на оборотной стороне которого была какая-то мутнохозяйственная лиловая писанина про недопоставки в указанный срок каких-то деталей к каким-то сеялкам-веялкам, хозяйственный карандаш и перочинный ножик с гордой надписью 'Золинген'.
Примерился и начал старательно выводить заголовок 'Боевой листок', заведомо украшая каждую горбатую букву завитушками и кренделябрами, что очень нравилось комиссару, любившему пышность и вычурность. Самому менеджеру такой шрифт казался невыносимым для глаз, особенно если эти глаза видывали нормальные шрифты из компьютерной подборки.
— Идет — негромко сказал Киргетов и встал так, что закрыл собой сидящую девчонку.
Лёха поглядел по возможности незаметно — кто там идет, увидел неторопливо вышагивавшего того самого Гамсахурдию, который отравил своим присутствием незамутненную душу дояра, подумал, что видать нашли для этого гордеца какое-то важное дело. Следом за капитаном шел все тот же будитель добрых людей, увенчанный наручными часами Сурков.
Капитан небрежно, но щеголевато козырнул, высокомерно оглядел публику и спросил:
— Хотелоси би узинать, зачем миня подняли в такую рань?
— Хотели посоветоваться с вами, как со специалистом по военному делу — вежливо сказал комиссар и капитан приосанился, глянул горделиво на окружающих.
И тут же вся спокойная обстановка оказалась смятой и перекувыркнутой, Лёха только рот раскрыл. Стоило Киргетову сделать словно невзначай полшага в сторону, как увидевшая Гамсахурдию плюгавая девчонка бешеной фурией метнулась к капитану и на манер дикой кошки вцепилась ему ногтями в лицо — и Лёха был уверен, что метила она в глаза, хорошо метилась, промахнулась только из-за того, что напуганный и потерявший свой бравый вид, капитан отшатнулся в сторону.
