Вся эта обстановка невыносимо угнетала Бюсси, привыкшего к обожанию, восхищению, поклонению, рождённого, чтобы блистать при дворе, быть бретером, полководцем, поэтом, но никак не отцом семейства. Он и ранее попадал в опалу, но тому были причиной его одиозные высказывания и довольно легкомысленные провокации, которые он время от времени устраивал в Лувре. А сейчас он был изгоем, беглецом. Оказалось, что к таким страданиям и лишениям ради любви он был не готов. Романтика закончилась — началась обыкновенная жизнь со всеми её радостями и горестями, со своей обыденностью и земными заботами. И богиня столь естественно и безропотно сошла с пьедестала, превратившись в жену и будущую мать, что Луи как-то разочаровался в ней, словно этим она нанесла ему несправедливую обиду. И мысли о том, что Регине действительно лучше было остаться с Филиппом, всё чаще приходили к нему. Каждый раз, стоило ему заметить, что взгляд её становится туманным и ускользающим, словно обращается внутрь себя, и в серых глазах мелькают тени воспоминаний, ядовитая ревность к Филиппу оживала в его душе. Он собственными глазами столько раз видел, как она его целовала, как расцветала она, стоило Филиппу появиться рядом. А те полгода, что она жила в Бордо? Когда он приехал за ней, по её лицу никак нельзя было сказать, что она тосковала, скучала. Нет, глаза её лучились счастьем и радостью, а на губах играла довольная, сверкающая улыбка. А теперь ещё ребёнок. Ребёнок, которого она зачала от Филиппа ещё там, в Париже.
И всё же стоило ему покинуть Сомюр на несколько дней, как тоска по Регине начинала глухо ворочаться в его душе, не давала покоя. Он любил её мучительно и горько, обжигаясь каждым воспоминаниям о днях, когда они были счастливы и бездумны, скучая даже в опустевшем без неё Париже. И снова казались нелепыми и пустячными всех их размолвки споры, её капризы и его претензии, и даже самые красивые женщины Лувра не в силах были сравниться с Региной, какой бы она сейчас не была.
От скуки ли, в поисках ли спасения от невесёлых своих мыслей, Луи увлёкся охотой. Занятие это, столь модное при королевском дворе, графа де Бюсси как-то до сих пор не впечатляло. Конечно, он слыл великолепным охотником, но это было вовсе не проявлением охотничьего азарта, а всего лишь следствием того, что он привык везде вызывать восхищение, во всём быть лучшим. К тому же, где ещё, как не на охоте можно было показать своё виртуозное умение управлять лошадью, держаться в седле во время бешеной скачки по лесу, с первого выстрела валить с ног убегающего зверя, — в общем, похвалиться удалью молодецкой. Юношеское тщеславие ещё не перебродило в нём. Теперь же охота увлекла его. Загоняя зверя, с упоением трубя в рог, мчась сломя голову по буйным лугам, отыскивая в лесу свежие следы вепря, различая среди сплетения ветвей оленьи рога, он забывал обо всём, и казалось, вот-вот мелькнут из-за деревьев разноцветные наряды прелестных охотниц-фрейлин, совсем рядом рассыплется заразительный смех Робера, загудит вдали знакомый бас Бертрана и вкрадчиво вынырнет откуда-то из-за спины скользкий Франсуа Валуа. Охота сейчас была единственным, что напоминало Луи о прежней жизни, такой беззаботной и увлекательной.
Так уж случилось, что в один из солнечных, ясных дней середины осени Луи отправился на охоту. Один из егерей доложил ему, что неподалёку видели стаю волков с матёрым вожаком во главе. Бюсси, разумеется, для полного счастья не хватало только лобастой волчьей головы на стене оружейной. Регина, бывшая в то время уже на сносях, относилась к новому увлечению брата равнодушно. Это всё-таки было лучше, чем любовная интрижка на стороне или очередная поездка в Париж. И кто бы мог подумать, что за каких-то полгода они смогут так отдалиться друг от друга! Видимо, их безумная любовь и всепоглощающая страсть могли гореть и жить только вопреки чему-то, только в разлуке, в океане невозможности даже прикоснуться друг к другу. Семейная идиллия убила эту любовь. Та самая семейная идиллия, о которой Регина так мечтала и которая так радовала её в Бордо. Как, когда, в чём она ошиблась? Где их с Луи души повернули на разные дороги? Эти вопросы занимали её куда больше, нежели сообщение Луи о том, что он на весь день уезжает охотиться. Луи такое молчаливое согласие вполне устраивало и он в сопровождении двух егерей, нескольких крестьян, вызвавшихся быть загонщиками, и одного из пажей на рассвете выехал за ворота замка.
Но почему-то именно в тот день назойливое предчувствие беды тупой иголкой кололось в её сердце, словно над Сомюром распласталось пока ещё зыбкое, туманное крыло грядущего несчастья.
Маргарита Валуа была не из тех, кто бросает слова на ветер. Бюсси глубоко оскорбил её своей изменой, столь явной и безумной. И сразу стала понятна заносчивость Регины де Ренель, её снисходительный тон и насмешливые взгляды. Однажды Марго уже предупредила её, что не стоит так зарываться, но графине, видимо, нравилось играть с огнём. Под крылышком Гизов она слишком уж уютно себя чувствовала, слишком безнаказанно вела себя. Маргарита вернулась в Гасконь, чтобы Гизы не пронюхали о её намерениях, и для начала отправила надёжных людей в Бордо, разведать, не живёт ли в замке графа де Лоржа некая молодая особа. Графиня де Ренель обладала, на свою беду, слишком яркой внешностью, чтобы остаться незамеченной где бы то ни было. Как и следовало ожидать, никого даже отдалённо похожего на Регину, в окружении Филиппа не было. Удостоверившись в этом, Маргарита тут же наладила дружеские отношения с одной из фрейлин королевы-матери Франсуазой де Шамбе. Насколько было известно молодой королеве, Франсуаза тоже не питала нежных чувств к семейству Клермонов и тоже имела кое-какие счёты к Регине. За неделю, проведённую Франсуазой при дворе короля Наваррского, женщины пришли к полному согласию в вопросе справедливой мести своим обидчикам. Любвеобильность Луи и гордыня Регины оказались тем самым ветром, породившим бурю. Кроме того, у самого графа де Шамбе был замок неподалеку от Сомюра, и Франсуаза могла, не привлекая лишнего внимания, разведать, что же на самом деле творится во владениях Бюсси, что так держит его на берегах Луары.
Вскоре из замка Шамбе пришло известие. Подозрения Маргариты подтвердились — губернатор Анжу открыто жил в Сомюре со своей якобы невестой, по описанию невероятно похожей на исчезнувшую графиню де Ренель. Невесту эту звали Анной-Региной(!) де Лаварден и она уже находилась в интересном положении.
— Вот это да! — воскликнула Марго, прочитав донесение, — Оказывается, в Анжу начали воскресать утопленницы! Вот уж не знала, что покойная баронесса Лаварден доплыла из Сены к берегам Луары и любовь Бюсси вернула её с того света! Просто чудеса творятся в Сомюре, если верить слухам. Анна-Регина! Нет, ну какова наглость! Ещё и присвоила себе имя этой бедной кузины Филиппа! Теперь-то мне понятна вся эта история с визитом к Рене двух ведьм Монпасье и нашей графинюшки... Ха, а моя-то матушка была уверена, что они её собрались отравить. Яснее ясного, что Регина отравила соперницу, а чтобы сбросить концы в воду, она в эту самую воду столкнула Анну. Филипп, видимо, совсем голову от любви потерял, что закрыл на всё на это глаза. Что ж, пора воздать ей по заслугам.
На следующий же день Марго отправила письмо в Париж, к которому приложила донесение Франсуазы, со своими догадками и соображениями. По всему выходило, что графине де Ренель смело можно было предъявлять обвинения в кровосмешении и убийстве. Второе письмо, содержащее подробные указания к действию, гонец повёз в замок Монсоро к Франсуазе де Шамб.
Октябрь выдался сухой, тёплый, ветреный, словно природа просила прощения у людей за гнилое, душное лето, принёсшее болезни и неурожай. Воздух был свежий, чистый, будто прозрачный. Небо, с которого утренние ветра, казалось, сдували пыль и хмарь, поражало звенящей густой синевой, не имеющей дна.
Бюсси стрелой летел вдоль кромки леса, пестреющего то летней зеленью, то осенним золотом, не слыша и не видя ничего, кроме удаляющейся серой тени. Словно захваченный азартом всадника, Шарбон стелился над землёй, обгоняя ветер. Комья земли вместе с редкими колосьями и клочками травы летели из-под копыт, охота осталась далеко позади, в лесной чаще. Звук рогов, лай собак и звонкий голос пажа становились всё глуше. Во всём мире не было ничего, кроме этой погони. Вожделенная добыча то приближалась, то отрывалась так далеко, что становилась неясным силуэтом вдалеке.
Только Луи напрасно доверился любимцу Регины. Этот конь и так всегда был с норовом, а тут, видимо, чувствуя, как изменилось отношение Бюсси к его хозяйке, решил устроить маленькую пакость седоку. И вот эта хитрая бестия в тот самый миг, когда волк уже начал припадать на одну лапу, остановился на скаку, да так резко, что Бюсси чудом не перелетел через его голову. Графу понадобилось всё его умение, чтобы удержаться в седле. От неожиданности он не сразу понял, что произошло, а когда попытался найти взглядом волка, понял, что добыча ускользнула, растворившись в густом подлеске.
— Упрямая скотина! — с досады Луи стегнул плеткой жеребца.
Шарбон, не привыкший к подобному непочтительному обращению, взбрыкнул и гневно захрапел.
— Мне следовало ожидать подвоха! Не зря тебя выбирал проклятый Гиз! Если бы ты не принадлежал Регине и не стоил бешеных денег, я бы тебя уморил, клянусь подолом Марии Египетской!
Конь тяжело поводил боками и мелко дрожал — в бешеной скачке он честно выкладывался до предела, но Луи уже понял, что от этого скакуна можно было ожидать чего угодно. Он бы не удивился, если бы Шарбон сейчас заговорил человеческим голосом и высказал много интересного из того, что думал сейчас о графе — а Бюсси был уверен, что этот конь на самом деле ДУМАЛ. Поистине, его сестрица обладала редким даром собирать вокруг себя всякую чертовщину — от герцогини де Монпасье до проклятого мастиффа, который взял себе в привычку заваливаться ночью в их постель, нагло влезая между ним и Региной. Та, естественно, хохотала — ей всё забава! — а Луи вынужден был полночи ворочаться, отвоёвывая у нахальной псины место в собственной кровати.
Отведя душу в громких проклятьях и ругательствах, Луи всё же смирился с неудачей и повернул коня в сторону Сомюра. Но не проехал он и двух лье, как навстречу ему вылетела из-за пригорка прелестная амазонка, в которой он без труда узнал Франсуазу де Шамбе. "Да, всё-таки зря я выехал из дома", — подумал он. Но не поворачивать же теперь в другую сторону — Бюсси никогда в своей жизни не бегал от женщин. Даже если они сами преследовали его. Но на лице Франсуазы отразилось такое неподдельное удивление, что Луи мгновенно поверил — она никак не ожидала встретить здесь своего бывшего любовника. Увы, он не обладал прирождённой проницательностью Регины.
Бюсси снял шляпу и почтительно склонил голову. Франсуаза подъехала ближе и протянула ему руку для поцелуя, словно намекая на то, что готова забыть прошлые обиды.
— Приветствую вас, очаровательная амазонка, — уж что-что, а придворная галантность не изменяла ему никогда, — не сочтите за навязчивость, но каким чудом вы — здесь?
— Я искренне рада встрече с вами, граф, хотя, признаться, она и стала для меня полной неожиданностью. Видите ли, замок моего мужа, Монсоро, совсем недалеко отсюда. После блеска и шума королевского двора невольно начинаешь скучать в провинции, даже в Анжу, вот я и решила немного развеяться, посмотреть окрестности. Познакомиться с соседями.
— ???
— Не успели мы с Шарлем приехать из Парижа, как на нас обрушилась целая лавина рассказов о новых обитателях Сомюра, о том, какой фурор произвела красота невесты губернатора, как мужественно вела она себя во время эпидемии и какую перестройку затеяла в замке. Говорят, в восточном крыле делается что-то грандиозное. Насколько я помню, должность губернатора Анжу король отдал вам. Жаль только, что я не знакома с вашей невестой. Если не секрет, кто она? Я питаю надежду подружиться с ней. Знаете, я здесь что-то совсем заскучала.
Луи на мгновение прикрыл глаза, с ужасом понимая, что если Франсуаза хотя бы издали увидит его "невесту" — его родную сестру, да ещё и на сносях! — катастрофы будет не избежать. Франсуаза никогда не простит его любимой ни того, что Луи бросил её из-за сестры, ни саму Регину из-за скандальной истории с хорьком. И всё бы ничего — Бюсси и не из таких передряг выпутывался. Но Регина...
Погасшая было любовь вспыхнула, словно сухая трава, от одной искры беспокойства за её безопасность. И за ребёнка. Луи должен был любой ценой оградить свою возлюбленную от опасной соперницы. У него был только один выход — отвлечь Франсуазу от мысли о приезде в Сомюр. Не дать даже малейшего повода к разговору о Регине. У него было сейчас только одно оружие — его знаменитое мужское обаяние, против которого графиня однажды уже не смогла устоять. И Бюсси ринулся в бой. Наверное, никогда ещё в его жизни не было более опасной дуэли, чем этот тайный поединок с женщиной.
— Вы можете мне не поверить, графиня, воля ваша, но я безумно рад встретить вас здесь. Долина Луары, без сомнения, жемчужина Франции, но до сего дня у неё был один весьма существенный недостаток, — эту неприкрытую лесть сопровождал завораживающий взгляд томных чёрных глаз.
— Какой же? — лукаво улыбнулась Франсуаза, пропуская первый удар.
— Отсутствие таких красавиц, как вы.
Женщина недоверчиво подняла брови, ожидая пояснения.
— Я признаю себя полным идиотом. Только в разлуке с вами я понял, как бездумно разбрасывался истинными драгоценностями. Только вдали от вас я по достоинству оценил вашу красоту и благородство вашей души.
— О! Знали бы вы, граф, как смущена я вашими словами. И как рада услышать от вас признание прошлых ошибок.
Разговор вновь опасно приблизился к воспоминаниям о Лувре и — разумеется — Регине, и Луи с ловкостью виртуоза опять сменил опасную тему:
— В моей жизни, графиня, было множество ошибок и разочарований. И если бы не ваш светлый образ, ваша красота, которая навеки осталась в моём сердце, можно было бы с уверенностью признать, что жизнь моя прожита зря. И смею ли я надеяться, что вы и дальше будете той путеводной звездной, тем чистейшим родником, который наполнит моё существование счастием и радостью?
Он нёс эту возвышенную ахинею, невольно потешаясь в душе над недалёкой Франсуазой: с Региной подобный номер не прошёл бы никогда. Она бы ни секунды не стала слушать этот шаблонный бред из рыцарских романов. Ах, как едко и бескомпромиссно высмеяла бы она любого, кто наговорил бы ей такую чушь! Но Франсуаза не обладала умом и острым язычком Клермонов и потому слушала непритязательные дифирамбы Бюсси, затаив дыхание, и в её зеленоватых глазах уже поблёскивали слёзы восторга. Она была настолько уверена в своей неотразимой красоте, что её нимало не насторожило это неожиданное признание Бюсси и его внезапное желание вернуться к ней.
Итак, она одарила Бюсси томным взглядом, манящей улыбкой и робким прикосновением пальцев к его руке.
— Право, не знаю, граф. Нужно ли говорить о том, что вы жестоко ранили меня в самое сердце, нанеся совершенно несправедливую обиду? Но я глубине души я всегда знала, что мои недоброжелатели в чём-то оклеветали меня и наша любовь оказалась принесена в жертву интригам известных нам обоим людей. И Бог услышал мои молитвы. Я прощаю вас, мой возлюбленный благородный Бюсси! Я искренне прощаю вас и говорю вам, что ни на одну минуту не забывала о вас, что моя любовь к вам всё так же горяча и сильна.
