Но можно увидеть существенные различия между тöре тюркских племен и тöре монголов до Чингис-хана. В ранних тюркских государствах тöре создавалось правителями, активно занимавшимися правотворчеством. Их законодательная деятельность отражена, в частности, в знаменитых орхонских надписях и других памятниках рунической письменности, в которых термин «тöре» встречается довольно часто, причем именно в качестве продукта ханского законотворчества [Бартольд 2002, с. 39; Малов б. г.]. Хан нередко и сам отождествлялся с законом, что отражено, например, в тюркском литературном памятнике XI в. «Кутатгу билик», созданном в государстве Караханидов: хан заявляет: «Я есть справедливость и закон» [Максуди 2002, с. 100].
Конечно, существовали и определенные ограничения в законодательной деятельности тюркских монархов. Они должны были согласовывать свою политику с бегами и собраниями — курултаями; теоретически любое повеление хана должно было бы исполняться подданными, но если последние считали, что оно ущемляет их права или не соответствует древним обычаям (и, следовательно, нарушает установленный порядок и гармонию), то могли не подчиниться хану и даже оставить его, откочевать [Крадин 1999]. Таким образом, хан (каган) становился заложником существующего права и не мог принимать собственных постановлений в обход и нарушение прежних обычаев и традиций. Будучи, с одной стороны, творцом закона, с другой — он являлся всего лишь его слугой. Недаром в том же «Кутатгу билик» называются два главных качества, необходимые обладателю власти: справедливость и соблюдение тöре [Максуди 2002, с. 122].
Тем не менее, тюркские правители, несмотря на существенные ограничения, являлись создателями права — тöре, занимались законотворчеством. У монголов до Чингис-хана эта ситуация существенно изменилась, как изменилась и роль самого тöре в их системе правовых норм. Хан у монголов XII в. обладал куда меньшей властью, чем, например, хунские шаньюи или каганы древних тюрок. Он являлся военным вождем, занимался некоторыми административными вопросами и был обладателем харизмы (которая и служила основанием для его избрания ханом), но не был самовластным правителем, как монархи тюркских государств древности. И он не осуществлял законодательной функции.
Что же касается тöре, то его роль претерпела значительную эволюцию. Если в тюркских государствах оно представляло собой систему правовых норм, то у средневековых монголов оно превратилось в практически абстрактные принципы, которые дарованы Небом и соблюдение которых гарантирует гармонию и порядок в природе и обществе. Из подобного подхода вытекают два следствия: (1) хан утратил законодательную функцию и должен был, как и все остальные, следовать установленному Небом порядку, не имея права менять тöре; (2) тöре из системы конкретных норм (писанных или неписанных) превратилось в совокупность неких принципов, которые даже не были четко сформулированы, а воспринимались на надсознательном уровне.
Последнее обстоятельство подтверждается тем фактом, что до нас не дошло практически никаких сведений о содержании норм тöре, которыми руководствовались монголы. Вопросы, по мнению В.В. Трепавлова, регулируемые тöре (система административного деления на правое и левое крылья; порядок выдвижения на высшие должности; соправительство; завоевание и покорение народов; распределение доходов и трофеев), остаются на уровне гипотезы, и не подтверждаются какими-либо конкретными данными источников [Трепавлов 1993, с. 40—41]. Кроме того, перечисленные вопросы представляли собой черты, свойственные большинству кочевых империй Евразии, а не только монголам [Kradin 2002, p. 374], так что нет особых оснований относить их к государственному регулированию, а не к народной традиции.
Чем же объясняется подобный регресс в развитии института тöре? Скорее всего тем, что, в отличие от древних тюрок, у монголов до Чингис-хана не было ни государства, ни соответствующих институтов власти. Соответственно не было необходимости и в правовом регулировании государственных и административных отношений. Сравнительно четкая и рациональная система норм тöре, существовавшая у тюрков ко времени создания монгольского государства, была утрачена, и само понятие «тöре» стало не более чем символом прежнего могущества степных империй. Монголы ассоциировали тöре с «золотым веком» тюркских каганатов (подобно тому, как «золотым веком» для государств Чингизидов считалась эпоха Чингис-хана и его ближайших преемников), но сами нормы, не применявшиеся в течение нескольких поколений, были постепенно утрачены, уступив место каким-то общим понятиям справедливости, высшего порядка.
Неудивительно, что нормы права у средневековых монголов сливались с религиозными нормами, и любое действие правового характера сопровождалось соответствующим ритуалом. Так, в «Сокровенном сказании» содержится эпизод, в котором кераитский Ван-хан сожалеет о своей ссоре с Темуджином — будущим Чингис-ханом, и говорит: «Сына ли только забыл я? Правды закон я забыл» [Козин 1941, § 178]. Правитель лишь вспоминает «закон» (тöре), не собираясь каким-либо образом толковать его или использовать в качестве руководящих норм, Он произносит всего лишь ритуальную фразу, за которой следует текст клятвы, сопровождаемый другими, не менее ритуальными словами и действиями: «Если теперь я увижу своего сына да умыслю против него худое, то пусть из меня вот так выточат кровь!» и с этими словами он, в знак клятвы, уколол свой мизинец зеркальным ножичком для сверления стрел и, выточив из ранки берестяной бурачок крови, попросил передать его своему сыну [Козин 1941, § 178].
Впрочем, объективности ради, следует отметить, что тесная взаимосвязь права и религии была характерна в ту эпоху не только для монголов, но и для всего средневекового общества в целом [Бражников 2002, с. 64].
Превратившись из системы конкретных норм права в совокупность принципов, тöре продолжало оставаться неотъемлемой частью правовой системы монгольского общества. Их неизменность и незыблемость для всех категорий населения, начиная с хана и заканчивая последним харачу — простолюдином, представляла обширное поле для сословия монгольской аристократии в области ограничения ханской власти и адаптации правовых норм под собственные интересы.
Речь идет о так называемых «бэхи». Этот титул принадлежал старшим в роду, предводителям племен, которые пользовались особым влиянием в степи и, кажется, обладали правом толкования тöре. По крайней мере, то же «Сокровенное сказание» содержит эпизод, в котором старец Усун, удостоенный титула «бэхи», обращается к будущему Чингис-хану с такой фразой: «Ele edu Tore-i ĵiaqsan ķuun-ni nama-i Tumen-o Noyan bolğa(ba)su, yaun ĵirğalaŋ bei?», которую С.А. Козин перевел: «Что за счастье стать нойоном-темником для меня, который теперь предрек тебе столь высокий сан!» [1941, § 121], а Т.Д. Скрынникова — «…для меня, человека, который указал [тебе] Высший Закон» [1997, с. 46].
Это единственный случай в «Сокровенном сказании», когда тöре толкует не хан, а другое лицо — бэхи. Скорее всего именно эта категория аристократов и обладала эксклюзивным правом на его толкование.
Толкование права представителями аристократии было довольно характерным явлением в период становления юриспруденции, особенно в период отсутствия у народов письменности. «До изобретения письма… аристократия, облеченная привилегией отправления юриспруденции, являлась единственным органом, посредством которого могли сколько-нибудь сохраняться обычаи рода или племени. Подлинность этих обычаев оберегалась насколько возможно тем, что они вверялись памяти ограниченного числа членов общины» [Мэн 1873, с. 10].
Монополизация права аристократическим сословием предоставляла ему широкие полномочия в сфере толкования права, особенно учитывая тот момент, что при отсутствии четко сформулированных письменных норм толкование приобретало решающее значение, и с его помощью можно было придавать правовым нормам тот или иной смысл, выгодный определенной социальной группе [Томсинов 2003, с. 88]. Этим, вероятно, и пользовались бэхи, что в значительной степени объясняет последовавшую после возвышения Темуджина — Чингис-хана борьбу с привилегиями этого сословия.
Итак, тöре наравне с обычным правом «йосун» составляло систему источников монгольского средневекового права, которое отличали такие черты, как тесная связь с религиозными представлениями, неизменность и… нечеткость. Сложившееся положение в праве существенно ограничивало верховного правителя — хана, что, естественно, не устраивало быстро возвышавшегося Темуджина, который предпринял решительные шаги по реформе права монгольских племен. Конечно же, когда речь идет о правовых преобразованиях Чингис-хана, первым делом вспоминается его Великая яса, олицетворяющая новый имперский порядок, в корне меняющий все прежние обычаи и установления монгольских племен. Принятие ясы в какой-то мере, действительно, было революционным шагом, поскольку эта система норм представляла собой качественно новый источник права — права публичного, государственного и исходящего непосредственно от хана, а не от народа, курултая или древних обычаев, над которыми оно должно было возвыситься [Вернадский 1999, с. 134]. Но Чингис-хан не был бы гениальным политиком, если бы не принял во внимание консерватизм своих подданных, и решил бы действовать именно революционными методами. Но он знал, что без сопротивления старый порядок разрушен быть не может и потому осуществлял свои реформы в несколько этапов.
Первым из них стало постепенное подчинение тöре интересам ханской власти: хан стал сам толкователем тöре, интерпретируя его принципы в соответствии со своими интересами и государственными задачами.
Автор нашел в «Сокровенном сказании» лишь два эпизода, позволяющие вывести конкретное содержание того, что монголы понимали под тöре: «Монгольский Закон состоит в том, что путь нойона — стать бэхи» [Козин 1941, § 216]; «Но раз вы уверяете, что не посмели причинить зла своему хану, то это значит, что вы памятовали о Законе, о Великой правде, Еке-Торе» [Козин 1941, § 220]. Таким образом, можно сделать вывод, что тöре отражало статус правящего класса тюркских и монгольских племен и предписывало лояльность вассалов по отношению к своим сюзеренам.
Характерно, что оба эти толкования вложены в уста Чингис-хана: подобная интерпретация норм тöре, вероятно, на данный момент лучше всего соответствовала его интересам. Весьма красноречивым является тот факт, что первая из приведенных фраз обращена ни к кому-нибудь, а к Усуну, который в свое время сам разъяснял значение тöре будущему Чингис-хану! Таким образом, хан еще не воспринимается как источник права, но уже приобретает в глазах подданных статус его толкователя, и его мнение по поводу существующего закона становится для них отражением самого закона. Хотя следует предположить, что хан позволял себе толковать и разъяснять нормы тöре, которые, в принципе, были известны его подчиненным: в противном случае вряд ли они столь спокойно восприняли бы на данном этапе формирования Монгольского государства эти его действия столь спокойно.
Постепенно тенденция перехода полномочий по толкованию тöре, похоже, окончательно закрепляется за верховным правителем Монгольской империи, тем более что должность бэхи к этому времени окончательно утрачивает свою актуальность. И это право переходит от Чингис-хана — правителя совершенно особого уровня, создателя Монгольского государства и монгольского права в целом — к его потомкам, которые вместе с властью наследуют и харизму своего родоначальника, которая становится харизмой всего рода Чингизидов и основанием для монополии им власти в Монгольской империи и отделившихся от нее впоследствии государств Чингизидов.
Так, первый из преемников Чингис-хана — его сын Угэдэй говорит: «Признаю вину свою в том, что по неразумной мести погубил человека, который… опережал всех в ревностном исполнении Правды-Тöре» [Козин 1941, § 281]. Как и отец, он старается, даже критикуя самого себя, свои действия, подчеркнуть свое право определять, что соответствует тöре, а что нет. Вместе с тем ни Чингис-хан, ни его ближайшие преемники все же не обнаруживают намерений передавать право толкования тöре в руки своих приближенных и даже других, не августейших, членов рода Чингизидов. Чагатай, известный как «Хранитель Ясы», был назначен Чингис-ханом блюсти ясы, обычаи, законы и билики [Juvaini 1997, p. 272; Рашид-ад-дин 1960, c. 93], но не нормы тöре. Вероятно, даже в эпоху созидания и расширения Монгольской империи подобный шаг считался бы слишком явным вызовом монгольской правовой традиции и правосознанию.
Яса, в свою очередь, хотя и была принципиально новым законодательством, не могла не учитывать норм и принципов тöре, которые нашли в ней определенное отражение; это тоже в определенной степени сгладило возможное сопротивление, которое могло вызвать у монголов введение нового законодательства. Впрочем, сводить ясу к тöре (также как ряд ученых сводит ее к совокупности норм древнего монгольского обычного права) нет оснований: ценность и значение этого законодательства Чингис-хана состоит именно в том, что оно вобрало в себя как нормы древнего монгольского права, так и наиболее приемлемые для вновь созданной империи элементы права соседних государств — Китая, Ирана и др.
Одним из более поздних свидетельств о действии тöре является сообщение Мухаммеда Хайдара Дуглата в сочинении «Тарих-и Рашиди» (1540-е гг.): «После сражения, когда некий Така-Бахадур подвел Мухаммеда к хану, Султан-Саид сказал пленному: „Тебя по обычному праву кочевников (тöре) и по правилу следовало бы придать смерти. Но я великодушно прощаю тебя“» [Восточные авторы 1994, с. 67]. Снова мы сталкиваемся с уже отчетливо проявленной тенденцией: хан перед подданным ссылается (с элементами толкования) на нормы тöре, вероятно рассматривая свои действия в качестве вполне законных и принадлежащих ему по праву происхождения и занимаемого положения.
Итак, тöре прошло довольно сложный путь в своем развитии. Сначала оно составляло систему норм права (публичного, государственного) у тюркских народов и государств, затем превратилось в систему принципов, стоявшую над собственно правовыми нормами и обычаями монгольских племен, ассоциируясь с божественной властью и небесным авторитетом. Преобразовательная деятельность Чингис-хана и его преемников сделала тöре своего рода «вспомогательным» правом по отношению к новому имперскому законодательству — ясе, своеобразным мостом от прежнего обычного права племен к четкой системе права Монгольской империи. Чем же должен был завершиться этот процесс эволюции тöре?
