Лёха

— За маму, за маму! — страшно сипела девчонка.

С трудом, но ее сумели оторвать от Гамсахурдии. Но рожу ему она успела исполосовать словно ножиком — кровавые царапины тут же набухли.

— Чито такое праисходыт?! — возмутился ободранный капитан, но на взгляд Лёхи как-то фальшиво это получилось. Видимо то же пришло в голову и остальным, потому как стоящий рядом с Лёхой партизан проворчал себе под нос, что чует кошка, чье мясо съела.

— Это он? — спросил командир дрыгающуюся в руках у Киргетова девчонку. Видно было, что она в лютой ярости только и мечтает опять дорваться до морды грузина. И повторил, так как она не услышала вопроса:

— Это — он?

Киргетов немилосердно встряхнул вырывающуюся из его лап девчонку и тоже повторил тот же вопрос. Малая немного остыла и зло ответила:

— Он, он! Тильки тогда у него на рукаве тута звездочка была. Девчонка присмотрелась повнимательнее и добавила почему-то на украинском:

— И на кашкетi iншого кольору оксамит був.

— Это чудовистчыная правакациа! Ви отыветитэ за этое изидиватильство над команидиром РККА! — в ответ фальцетом завопил капитан. Даже странно было слышать такой тонкий взвизг от мужчины.

— Вот мы как раз и хотели с вами посоветоваться, как с командиром Красной Армии — не спеша, и на удивление спокойно сказал пышноусый. Его невозмутимость холодным дождем пролилась на окружающих, даже девчонка заткнулась и перестала извиваться. Гамсахурдия же открыл в изумлении рот и так и остался стоять, пока командир продолжал говорить:

— Хотелось бы получить совет как нам поступить с командиром Красной Армии, который был доставлен к нам в отряд нашей разведчицей — без документов и оружия. То есть по ряду признаков — дезертиром из армии. При этом оказалось, что сразу же — тем же вечером — в приютивший ехо дом ворвались хитлеровцы, которые искали кохось-то. И да, хозяйку арестовали. Нет ли тут связи? Как считаете?

— Немци минога каго обискивали, мине прыосто павезло!— ляпнул капитан.

— Аха — согласился пышноусый и продолжил:

— Наша разведка наводит справки и находит дочку ранее повешенной за укрывательство краскома бабы. В соседнем районе.

— Точнее — женщины-колхозницы. Матери троих детей — поправил комиссар.

— Аха. Там тоже попросился на ночлех комиссар-командир, его спрятали, а следом и немци пожаловали. И за укрывательство коммуниста из РККА бабу повесили на воротах ее же дома. А перед этим — похлумились, не буду в присутствии дочери похибшей распространяться как и что. Но разведка доложила точно, что у того комиссара, который оказался с немцими заодно, была южная внешность, на диво кривые нохи и выразительный нос.

— Опять совпадения? — осведомился комиссар.

— Ах ты ж, гнида — свирепо заворчал стоящий рядом с Лёхой партизан и потянул с плеча винтовку.

— Отставить — ледяным тоном остановил его Киргетов.

— Ну, какая же гнида! — возразил партизан, но винтовка вернулась на плечо.

— Та у нього спина волохата. I родимка пiд лопаткою. А бiлизна тонке, шовкове. Роздягався, коли мама бiлизна взялася випрати йому. А я видала! — сказала вдруг девчонка.

— Родинка какого цвета и какого размера? — спросил комиссар.

Капитан неожиданно бойко крутнулся на месте, присел и порскнул прочь, словно заяц, развив сразу с места спринтнерскую скорость. Далеко убечь не успел, третий из разведки, молодой, крепко сбитый парень чисто футбольным приемом, словно отбирая мяч, подковал бегущего Гамсахурдию, и тот перекувырнулся через голову. Вскочить не успел, заламывая упавшему руки, на спине грузина тут же оказался второй партизан, не такой быстрый, но зато явно медвежьей силы детина.

— По башке не бейте, он еще ховорить должен! — строго одернул пинавших лежащего пышноусый.

Через пару минут пыхтенья и звуков ударов, словно из индийского фильма, капитана снова поставили перед всей честной публикой. Его достаточно ловко вытряхнули из сапогов и одежды, убедившись, что белье и впрямь шелковое, потом так же вытряхнули из белья и да, он оказался шибко волосат, и под лопаткой нашлась точно описанная девчонкой родинка.

Как только публика убедилась в точности показаний девчонки, Киргетов отвесил чисто голливудский удар сапогом по яйцам, сваливший капитана на траву у штаба.

— Да бисов ты сын! — разозлился на несдержанного разведчика пышноусый.

— Не по башке же — невозмутимо ответил тот.

— Бить — не наш метод! — зло сказал комиссар.

— Зато практично — огрызнулся Киргетов.

— Бить — нельзя! Это осуждал и товарищ Сталин. Тут же вопрос ясный, враг уличен — расстрелять — и все! — пылко сказал комиссар.

— Экий ты скорий — мотнул головой пышноусый. Потом повернулся к лежащему на траве и спросил:

— Будешь на нас работать? Против своих хозяев?

Последовавшая за этим сцена поразила Лёху в самое сердце — развенчанный капитан по-настоящему кинулся целовать командиру отряда сапоги, лепеча что-то искательное и покорное. Пышноусый шарахнулся в сторону, словно напуганный конь.

— Канэшэна буду, ми же савэцкиэ люды, миня заставыли, но я нинавижю немцив! — бормотал Гамсахурдия, ползая на четвереньках. Дечонка исхитрилась дотянуться и пнуть в тощую волосатую задницу несколько раз, но ползатель этого даже не заметил.

От такого унижения прилюдного Лёху неожиданно для него самого затошнило. И не только его одного. Только командир отряда к этому отнесся достаточно спокойно, заявив:

— Вот не надо мне сапохи слюнявить, это пустое, и я в ваши эти обычаи познакомлен. Так что давай-ка начнем с начала. Комиссар, орханизуй — ка писарчука для протокола допроса, нам приходится, что тут это вот расскажет.

Следующий час Лёха писал с лошадиной скоростью и усердием, потея от сыпавшихся на него данных, изобиловавших такими терминами, как 'Гехаймфельдполицай', 'зондеркоманды', 'абвердинст', 'крипо', 'гестапо', 'зипо' и всякие прочие 'фельдполицайассистент', 'оберфельдполицайдиректор', 'хеересфельдполицайшеф дер вермахт' и от точного ощущения, что создаваемая немцами на оккупированной территории система безопасности и подавления продумана до мелочей и составлена с коварством и практичностью. Да еще и с запасом, потому как эта самая ГФП была не одна, еще и полевая жандармерия оказалась в ведении армейского абвера, а кроме того были еще и другие органы наблюдения за арийским порядком, связанные с ведомством господина Гиммлера, как изящно выразился допрашиваемый. И что поразило Лёху тоже — куча народу тут готова была служить фрицам верой и правдой, список сотрудников ГФП оказался неожиданно длинным. Сам Гамсахурдия был достаточно мелкой сошкой, потому и занимался мизерным делом — выявлением сочувствующих Красной армии, а замах у оккупационных органов был куда шире. Паутина покрывала и своих военнослужащих и население оккупированных областей с перехлестом, с перекрытием и надежно. Потом пришлось писать списки предателей — Гамсахурдия закладывал всех, кого только мог и кого вспомнил только, и Лёха писал и писал всяких Солониных, Худоназаровых, Матеевичей и каких-то Эльчибеев с Веревкиными.

Потом сукина сына увели в сторонку, а Лёха, не переводя дух, стал писать приговор. Тут у присутствовавших опыта и привычки не было. Комиссар заикнулся было о расстреле, раз уж присутствующие категорически против того, чтобы рискнуть и заставить Гамсахурдию работать против немцев. Но расстрел не вызвал никакого одобрения у тех, кто согласно протоколу был записан в состав суда. И потому, что патронов мало и потому, что шумно. Черт его знает, может кто из Солониных с Худоназаровыми вокруг шастает. Да и почетна, в общем, эта смерть — от пули. Командир так заявил:

— Веревку и то жалко на такую гадину тратить. Это ведь он немцам втирал, что, дескать, против коммунистов. Баба-то беспартийная и муж у нее простой красноармеец. Не коммуниста и краскома прятала — человечий это обычай, вечный, путнику приют дать! Мир на таких законах стоит. А эта Иуда, продажная, хуже любой проститутки. Проститутка собой торгует — а эта крыса — другими. Так что мы обязаны принять высшую меру социальной защиты. Это возражений не встречает? Значит — повесить. Кто возьмется?

Командиры взводов переглянулись. Комиссар потупил взгляд. Киргетов сплюнул, растер сапогом и сказал просто:

— Я его повешу.

Глянул на перекосившегося комиссара и сплюнул еще раз.

— И как ты его повесишь? — спросил комвзвода — два.

— Как собаку, как еще — буркнул разведчик.

— И ты так спокойно об этом говоришь — удивился комиссар.

— А что орать-то? Жить этой мрази нельзя. Еще и мало для него. Разрешите исполнять?

— Исполняйте. Писарчук зачтет приговор. И подальше отойдите, чтоб не вонял тут — кивнул командир отряда.

Лёха и удивиться не успел, а уже с им же самим написанным приговором, шел вместе с разведчиками и бывшим капитаном, который в бросовой дерюге, что ему дали наготу прикрыть, казался уже не бравым военным, а каким-то омерзительным корявым нищебродом. Опять же удивляло то, что совсем недавно кинувшийся целовать сапоги, сейчас шел ровно и презрительно смотрел на конвоиров. До того презрительно, что кряжистый партизан дал приговоренному по морде и хмуро посоветовал свою гордость в жопу спрятать, а то изволохает партизан гада, как бог — черепаху. После этого глазами Гамсахурдия сверкать перестал.

Отошли километра на четыре, в некрасивый, заболоченный лесок. Лёха собирался прочитать приговор, но Киргетов только рукой махнул, выбрал подходящий сук, перекинул веревку и без суеты, но споро накинул скользящую петлю на шею бывшему капитану. Тот попытался рыпаться, ругаться, но держали его прочно и петля быстро оказалась у него на шее. А дальше Лёха опять удивился, потому как партизаны подтянули веревку совсем на чуть-чуть, так, что Гамсахурдия, успевший крикнуть:

— Быдло!!! Нинавижю!!! Хрррр...

Остался стоять на земле, словно балерина — на носочках, на цыпочках. Лицо у него вздулось и посинело, он хрипел, но был жив и ухитрялся даже как-то дышать.

— Ты, если хочешь, можешь ножки поджать — быстрее сдохнешь. Нет, не поджимаешь? Жить хочешь? Ну давай, старайся, у нас времени много — сказал Киргетов висельнику и отошел в сторонку, где стояли его товарищи и обалдевший Лёха.

— Садись, старшина, покурим — спокойно и равнодушно сказал кряжистый партизан.

— А этот?

— А этот пока потанцует. Вишь, ножонками перебирает, паскуда — свертывая ужасного размера 'козью ножку' из странички с немецким шрифтом, сказал партизан.

— Что старшина не весел? — усмехнулся криво Киргетов.

— Да вроде не с чего веселиться. Да и как-то оно того — рассудительно ответил Лёха. Он прислушивался к своим впечатлениям, получалось странное — ни ужаса, ни радости, мутота какая-то. Не тошнит, нет. Но как-то не по себе. Хрипит висельник, шуршит веревка по суку.

— А как оно — того? — переспросил молодцеватый патризан.

— Ну, я думал, что сам командир приговор зачитает. И лопаты мы с собой не взяли. И там всякие последние желания после казни. Или перед? Да и висит он как-то не так — взялся излагать свои сомнения Лёха.

— Висит он нормально. Так они его жертву повесили. Ворота невысокие, метра два, Тоже ногами доставала. А перед этим они ее и дочку старшую в избе растянули. Старшенькая-то бросилась маму защищать, ей как раз весной 16 исполнилось, только-только грудки стали наливаться. Вот ее по девичьим сисечкам — прикладом. А потом растянули. На двадцать мужиков. Моя бы воля — я бы этого капитана сраного как полено бы стругал — скрежетнул зубами Киргетов.

— А что не стругаешь? Тут же никого нет, а мы не против — удивился коренастый партизан.

— Нельзя. Нельзя человеческий облик терять. Мы — не они — твердо сказал разведчик.

— Ты как комиссар говоришь — осуждающе заметил его подчиненный.

— Комиссар — человек книжный, жизни не нюхал. Как и лейтенатик твой. Он, конечно, парень геройский — но много открытий ему еще предстоит — сказал Киргетов.

— В жизни все не так, как на самом деле — в очередной раз высказал совершеннейшую истину Лёха.

— Это точно — по — суховски вздохнул коренастый.

— Только я тебя не пойму — сказал разведчику старшина ВВС.

— Я — лесовик, мне гладко говорить сложно — пожал плечами браконьер.

— А не про изложение речь. Про то, что готов стругать — а нельзя почему-то.

— Что непонятного — я — человек. Мне на одну доску со зверьем бешеным вставать — нельзя. Видал я, как просто самому озвереть, это как в бездну шагнуть. И улетишь -не зацепишься. Потом среди людей жить невозможно.

— И опять не пойму — оно же вон мучается — кивнул Лёха на старательно соблюдающего вертикальное положение висельника.

— Девочке обещал, что этот тварь те же муки примет, на какие ее маму обрек.

— Наврал, выходит, не все муки — хмыкнул менеджер.

— Ну, если тебе охота гаду этому в задницу елочку всунуть — валяй. Что, кишка тонка?

Лёха вздохнул. Вообще-то да, в носу у него было не кругло вписаться в казнь.

— Вот я об этом. Горазды вы, городские, языком трепать. Да, ясно, что не полной меркой. Этой твари только за свою шкуру страшно. А у покойной жинки иначе было. Мне ж соседи рассказали, как она помирала. Жила себе хорошая гостеприимная добрая баба. Детей хороших нарожала, девчонки все красавицы и добрые тоже. И ни с того ни с сего ее опозорили, дочку при ней суродовали и потом на виселицу. Убивать! При детях и соседях! И дети сиротами остаются! Знаешь, как ей жутко умирать было — ни за что? Меня если вешать будут — так не то выйдет, есть за что, а бабу-то за какие грехи? Ты вот на себя примерь — как тебя в твоем же доме убивать вдруг примутся за просто так. Даже не за просто так, а за то, что доброе дело сделал? Страшно? — глянул внимательно разведчик.

Потомок медленно кивнул головой. Ему как-то вдруг померещилось, как вот так его вздергивают. И пробило ознобной изморозью по коже.

— Вижу, что прочувствовал. Вот и суди сам. И привыкай побыстрее, что тут книжки — не совсем то, что нужно. Тут житье и проще и сложнее, но прямое житье — руками делать все надо, не языком. И за сделанное ответ нести — полный. Шкурой своей. И хитрости видны сразу. Вон этот хитрый татарин, Абдуллин — думал что соорудить пообещает адскую машину с винтовочным затвором, а сам в виду имел, чтоб винтовку ему выдали. А то ему стыдно без оружия. Винтовку-то он портить не будет, себе оставит, а сделает другой взрыватель, без затвора, попроще и понадежнее. Ну, так и командир не лыком шит, сам хитрован первостатейный.

— Погоди, я ж видал, что Абдуллин был вчера уже с винтарем? — спросил Лёха.

— Так он представил начальству взрыватель самодельный — из гильзы и пружинки. Парень головастый оказался, и в своем взрывательном деле толк понимает. За то винтовку и получил. И с гонором парень — ему командир бает, что, дескать, после первого же успешного подрыва винтовку Манлихер на немецкий карабин заменят в порядке поощрения, так что дерзай, юлдаш, а Абдуллин в ответ — дескать после подрыва он насчет автомата сам расстарается — сообщил Киргетов.

— Взрывчатки нет — напомнил коренастый, пуская струю дыма в воздух.