"Бедняжка! Видела, что с ней стало: вся в рубцах, жалко ее! Как же она теперь одна будет совсем!" — это были первые слова, которые донеслись до ее слуха, когда она пришла в себя после случившегося.
Две целительницы шушукались за ширмой, приводя инструменты в порядок и, видимо, полагая, что пациентка все еще без сознания.
"Почему одна-то? А как же тот красавчик, что под дверями столько времени был, покоя не давал, снадобья для нее доставал?" — удивилась вторая.
"Тошин что ли? Этот быстро отстанет! У него до Шайлы знаешь какие девушки были... красивых только выбирал! Особенных! А она... — странно даже, чего он там в ней разглядел! А теперь уж точно отстанет, охладеет, как разглядит, что с ней стало!" — с какой-то безысходной очевидностью и горькой иронией пояснила первая.
"Бедняжка!" — снова тихо ахнула вторая.
"Вот и я говорю! Одна теперь будет!" — кудахтала свое первая.
По щекам Шайлы заструились слезы, раны горели на груди и не давали спокойно вдохнуть: она попыталась поднять руки и дотронуться до них, попыталась вдохнуть глубже, но легкие обожгло такой болью, что девушка едва не задохнулась, а потом снова потеряла сознания, услышав перед этим, как кто-то испуганно ахнул совсем рядом.
* * *
Валерия торопливо захлопнула дверь своих покоев, тщательно закрыв замок, прислонилась спиной к двери.
Сегодня ей пришлось окончательно смириться со своим именем и положением, пришлось взять себя в руки и, наплевав на все.Теперь-то она осознала всю глубину охватившей ее персону популярности среди окружающих.
'Ваше Высочество, ну что же вы так неосторожны! Видят Темные, у меня и в мыслях не было...' — заикаясь, оправдывался тренер, попеременно навязывая свои услуги и порываясь едва ли не на руках утащить принцессу к целителям.
К слову, она сама туда отправилась, в надежде, что от нее, наконец, отстанут, да и боль в груди, действительно, несколько раздражала.
Валерия невольно усмехнулась, вспомнив, как вытянулось его лицо, когда Лайена безапелляционно заявила о вероятной трещине в ребре: они с целительницей вдвоем закатили глаза, когда кет Домас начал утверждать, что у него такое впервые — бедняга побледнел и мысленно уже представлял свою скорую казнь.
Целительница решила его добить и сообщила, что раньше девушка уже обращалась и с худшими повреждениями после его занятий, например, переломом того же ребра, переломом большого пальца на правой руке и различной тяжести растяжениями, ушибами, вывихами, порезами.
Похоже, он решил сделать вид, что не расслышал этого, после того как слиться со стеной, к которой он прислонился, у него не вышло.
Лайена вытолкала его за дверь, а потом еще раз внимательно изучила гематому на пострадавшем ребре девушки, стремительно меняющую свой цвет, и немного нахмурилась.
-Да, перелома все-таки нет — это радует. Дышать тяжело?
-Ага, на вдохе, — призналась магичка и поморщилась от боли.
Целительница приложила холодную грелку и заставила улечься на кушетку, потом еще пришлось выпить болеутоляющее и перетерпеть наложение тугой повязки, но в остальном дышать вскоре стало намного легче.
-Спасибо! — негромко поблагодарила ее Валерия.
Лайена не рассыпалась перед ней в комплиментах и вообще вела себя как обычно, хотя привычного высокомерия в ней тоже не было от того общаться с ней было приятнее и легче.
-Да чего уж там, иногда мне кажется, что я получаю зарплату исключительно за вас, принцесса! — с доброй усмешкой заметила целительница.
Получив строгий наказ соблюдать постельный режим до конца рабочего дня и не выполнять никаких физических нагрузок еще два, а лучше все три дня, девушка со спокойной совестью распрощалась с женщиной.
И неожиданно окунулась в новую бурную эпопею абсурдных событий: кто-то из 'доброжелателей' уже успел доложить обо всем ректору, а потом кто-то другой не менее доброжелательный рассказал в красках тренеру Домасу о том, что с ним будет, когда Рейтону сообщат о случившемся.
В итоге за дверью ее встречала толпа сочувствующих, ухмыляющихся и просто любителей посмотреть, а что же будет дальше! Убитый горем тренер вполголоса рассказывал о недавно родившемся у него сынишке несколько озадаченному происходящим Зелиусу.
-Все, достали! Клянусь, что лично прикончу первого, кто встанет на моем пути: прочих великодушно милую, если они исчезнут с моих глаз прямо сейчас! — раздраженно произнесла она с такой суровой интонацией, что в коридоре сначала стало тихо, а потом вдруг пустынно, хотя Зелиус, конечно, никуда не делся, как и виновник всех ее несчастий за этот день.
-Кет Ростов, могу я спокойно покинуть это помещение и отдохнуть, согласно назначению целителя? — выгнув бровь, осведомилась девушка, открыто игнорируя тренера.
-Конечно, просто скажите, наконец, что за диагноз вам поставили, а то я уже было подумал, что вы при смерти!
Девушка закатила глаза.
-Просто трещина в ребре! Так что я, определенно, пока не при смерти и не стоит устраивать из этого шум и докладывать куда бы то ни было! — фыркнула она.
-Я сообщил всем о заговоре против тебя и твоей семьи, организованным советником Донованом! Так что здесь об этом уже знают, а некоторые видели своими глазами, как ты мечом добила своего врага: думаю, при желании ты теперь сможешь навести порядок вокруг себя одним лишь взглядом! — с легкой улыбкой заметил старик.
-Чудненько, — устало кивнула девушка.
Валерия отказалась от сопровождения и поспешила уйти прочь.
'А тренировка было толковая: столько вспомнилось, да и разозлить беднягу и заставить бить как прежде было непросто, но, с другой стороны, оно стоило того, чтобы научиться ударять так, чтобы у противника едва ли не вышибало дух и одно слегка пострадавшее ребро не такая уж и страшная жертва', — рассуждала в мыслях принцесса.
Через час кто-то постучался, а потом подсунул два конверта под дверь.
Не без проклятий в адрес почтальона она подобрала с пола письма, борясь с неприятным болезненным спазмом.
Потом она перебралась в спальню, поудобнее устроилась на широкой постели и принялась изучать послания.
-Подумать только, теперь мне стопки писем под дверь запихивают, посмотрим, что тут у нас.
Первый конверт был достаточно простым из белой непрозрачной бумаги, с единственным словом написанным далеко не самым калеграфическим почерком 'Валерии'.
'Приходи ко мне завтра, тут кое-кто раскаивается и жаждет узнать обо всем случившемся за время ее отсутствия из первых уст! И, да, она снова с нами разговаривает!' — сообщалось в письме.
Валерия улыбнулась: 'Ну, хоть одна добрая весть за сегодня! Неужели Шай пришла в себя!?' — на душе стало спокойнее от мысли, что рядом снова будет тот, кому можно довериться!
Отложив конверт в сторону, она потянулась за вторым более увесистым и красочным посланием.
Светло-голубая бумага была расписана гербовыми знаками семьи Мрадовых, а на обороте конверт был запечатан настоящей королевской печатью в форме все того же дракона. Адресат был указан рукою Рейтона, и почерк его был заметно аккуратнее и ровнее, чем у Славы: 'Ее Высочеству принцессе Валерии Светловской'.
Она затаила дыхание, и дрожащими пальцами сломала печать, торопливо доставая лист, исписанный почерком будущего императора.
"Здравствуй, Валерия! Я получил письмо и спешу ответить на твои вопросы.
Не знаю, с какой целью ты интересуешься, жив ли оборотень, но раз уж тебе так важно это узнать: он мертв. Я убил его, решив, что он на тебя набросился, хотя потом уже стало ясно, что зверь помогал добить старика Донована. Надеюсь, ты не станешь обвинять меня в смерти своего "друга"?
Касательно второй просьбы: признаться, ты меня опять удивила! Я собираюсь стать императором, Лера, и содействовать в деле разлучения законных супругов, не пошатнув свой авторитет в глазах общества, не могу — напрямую, естественно. Это не значит, что я считаю мелочью необходимость помочь сестре единственной подруги моей избранницы.
Я верю, что, скорее всего, ее отец, в самом деле, выдал бедняжку не по годам рано и не по любви, и вполне вероятно, что он (ее супруг), действительно, редкостная скотина. Посему дозволяю тебя от своего имени, используя свои собственные полномочия принцессы этой страны, разрешить судьбу девочки! Если для этого нужно будет покинуть университет: ставь Зелиуса в известность и бери охрану! Даже, если тебе этого очень не хочется, и ты терпеть не можешь слушаться чужих приказаний — это ради твоего же блага! Увы, но я не могу быть уверенным наверняка, что у Донована, к примеру, не осталось сообщников! И да, постарайся никого не убить и не нарушать законов!
Кстати, это не все, что я хотел тебе сказать!
Наверное, ты в курсе: вчера хоронили отца, и я по понятным причинам не пригласил тебя на церемонию, а завтра состоится моя коронация, и туда я тоже тебя не приглашаю.
Вероятнее всего, возникнут разные домыслы о нас, глупые сплетни, но я буду их пресекать, да и не собираюсь я устраивать пышных празднеств на фоне панихиды по усопшему правителю. Прости, перед глазами у меня все еще его мертвое бледное лицо, а за спиной куча гиен, старающихся навязать мне свое мнение или начать править моими руками: кое-кого я был вынужден запереть в казематах, заподозрив в самом худшем...
Вина моего отца перед тобой огромна, но ведь нам не суждена выбирать своих родителей, а у меня больше никого не осталось... только ты, но и тебя я пока не решаюсь увидеть: знаю, что могу сорваться и наговорить лишнего, знаю так же хорошо, как и то, что потом придется об этом сожалеть. А ты ведь такая же гордая и настырная, как и я — ну и как долго мы потом будем это разгребать???
Надеюсь, тебя не слишком огорчило мое письмо, поверь, я этого не хотел, напротив, мне бы хотелось хоть как-то сгладить неприятное впечатление от нашего с тобой последнего разговора.
И помни, ты по-прежнему моя невеста, и ничто этого не изменит!"
Медленно, очень медленно она отложила листок в сторону, подтянула колени к груди, приложила к ним голову и закрыла глаза. Казалось, пальцы подрагивают, все еще ощущая бумагу. Но это было неправдой: причина странного покалывания в осознании того, что ОН прикасался к листу, выводил эти слова своим пером, вкладывал в конверт, ставил свою личную печать, а она за каких-то три дня так соскучилась по его прикосновениям и взглядам, что даже страшно стало за себя.
Зажмурилась, заставила себя думать не о его руках и поцелуях, а о словах, заключенных в листе бумаги.
"Лин мертв..." — боль просачивалась в сердце тонкими ядовитыми струйками. Она не хотела в это верить и отчетливо понимала, что не хотела этой смерти. Любила его как брата и теперь твердо знала, что в нем никогда не было лицемерии и лжи, а были две разные противоположные сущности, и всего одно тело на две души: темную и светлую... Казалось, сцена, где он осознает свою натуру и пытается побороть собственную природу, врезалась в память: искаженное болью лицо и глаза, в которых было столько отчаяния, беспомощной злости на самого себя и прямая вера в то, что он сможет это контролировать и остановить превращение.
"Я тебя не забуду!" — подумала про себя, а потом произнесла вслух, чтобы данное только что обещание сдержать и всегда помнить.
Валерия снова заставила себя отвлечься, вспомнила про бедную сестру своей подруги, сначала угодившую в лапы нелюбимого мужчины, а потом к Максу, парню, который всегда заботился только о себе и своих интересах и плевал на желания и чувства всех окружающих, для которого никогда не существовало никаких моральных принципов.
"Говоришь, я могу сама помочь ей? Покинуть университет и решить эту проблему на правах принцессы — тогда я так и сделаю! Шай пришла в себя, значит, можно все ей рассказать и взять с собой: пусть повидается с сестренкой! Как знать — может, им удастся тем самым поддержать друг друга!!!" — в мыслях она выстраивала план дальнейших действий по спасению девочки, а еще не без удовольствия представляла, как сделает отбивную из ее муженька: стоит посмотреть на этого индюка и заставить его раскаяться в том, что обидел столь юное и невинное создание.
Но и эти суждения незаметно ушли на второй план, снова оставляя ее наедине с принцем, будущим императором и... человеком, с которым ей суждено провести остаток своей жизни.
"Вчера хоронили отца..." — вспомнилась строчка из письма. "Надо же, а я ведь вроде бы и слышала об этом, но мозг, словно целенаправленно игнорировал все мысли и чужие слова об этом человеке!"
Невозможно было не испытывать облегчения от его смерти и невозможно простить, даже после смерти: ей не хватало на это сил, добросердечности, да она и не собиралась лицемерить и обманывать себя. Гордон Мрадов был жесток и до того, как стал рабом своего проклятья — ведь он изнасиловал ее мать и лишил сына женского тепла еще в младенчестве.
Наверное, поэтому Рей рос таким угрюмым, раздражительным и нетерпеливым ко всему мальчишкой. Еще будучи маленькой девочкой, Валерия убеждала себя, что он такой злой и обиженный, потому что всегда один, а на нее срывался, потому что завидовал — ведь принцесса всегда была горячо любимой дочерью. Смерть Гордона принесла ей только облегчение, хотя Рей теперь стал еще более несчастным и одиноким, но она ведь постарается заглушить эти страдания в его сердце: со временем, если ей достанет сил это сделать.
"Завтра коронация", — так быстро! И он не хочет меня на ней видеть: о да, он прав — сплетен и усмешек в мой адрес будет много — достаточно, чтобы я их всех возненавидела и начала убивать особо рьяных или Нет? Может, все-таки стоит пойти? Сомнительно, что он осмелится выставить меня при всех со двора!? Но для чего мне это? Чтобы просто увидеть? Выкрасть один только взгляд, а возможно, и прикосновение? Кода моя зависимость стала невыносимой болезнью? А если мне так плохо, значит, страдает и он, но почему же в таком случае продолжает отталкивать!?"
Она опустилась на мягкую подушку и расслабила мышцы, утопая в приятном пушистом пледе.
"Три дня без тебя, кажутся вечностью..." — с досадой подумала девушка.
Она не знала, как пишут любовные послания: "Наверное, в них бывает много романтической чепухи? А в конце что-то на подобии: "люблю", "целую", "скучаю"?" -в этом письме таких слов не было, но от него все равно веяло теплом, проблесками нежности, а это казалось девушке большим, чем безудержная страсть...
Валерия запретила себе хандрить и печалиться, запретила себе быть слабой и думать о нем: завтра она встретится с Шай, выслушает ее, поделится своими тревогами, а потом они вместе спасут ее сестренку и придумают, как обезопасить бедняжку и получше устроить, а потом..."
Она подумала, что Зелиуса Рейтон обязательно пригласит, но сомнительно, что старик слишком там задержаться: получается, у нее останется время найти мага и попросить проводить ее...
Стыд и досада заставили ее нервно прикусить губу. Она и впрямь стыдилась того, что не знала, где именно покоятся тела родителей, но хотела их навестить, с того момента, как окончательно осознала, кто она. С того момента, как пребывание здесь стало для нее тошнотворным — только воспоминания о семье, папе и маме, так гордящихся своей маленькой принцессой, заставляли принимать свое происхождение и положение в обществе.
