Бежим к деревне, что объята пламенем.
— Сатана, чёрт тебя дери! ору я, понимая, что мы опаздываем, а, возможно, уже опоздали.
— Сразу надо было ко мне обращаться, а не строить из себя героев. Сатана появился в метрах ста впереди и, спрятав книгу в одном из карманов халата, вновь исчез.
Командующий, буркнув в ответ что-то невнятное, но явно неодобрительное, начал ускоряться, отрываясь от меня с каждым ударом сердца всё сильнее.
Да, не мне, Человеку, тягаться с тем, кто, пройдя бесчисленное множество модификаций, голыми руками сворачивал шеи ангелам.
Гул-Вейт. Год 2187 после Падения Небес.
Горький дым выедает глаза, заставляя слёзы течь по щекам, душит кашлем.
Огонь, дым и запах горелой плоти как тогда наверное, я тоже молил о тогда помощи. Я хотел быть спасённым, но никто не ответил мне, а может быть ответил, да ответ оказался совсем не тот, что ожидал я. Всё может быть. Я практически не помню, что же тогда случилось, а то немногое, что помню, скорее всего, сам и придумал но огонь и дым были дым и огонь, и трупы, множество чудовищно обгоревших тел.
— Ты мой должник. тыча пальцем мне в лицо, проходит мимо Сатана.
Не любит он суеты. Но не Семипечатника же звать было? Тот больше по убийствам. Спасать не его. Не любит он это дело.
— Шутка в том, что спасение одних, обычно, подразумевает гибель других. А что же это за спасение, если умирает не одни, а другие? логика Семипечатника проста и понятна.
И я всегда соглашаюсь с ним. С Семипечатником невозможно спорить даже не потому, что он прав, а и потому, что чужое мнение его мало интересует.
Его вообще мало что интересует, кроме убийств, конечно.
— из-за какой-то псины — доносится обрывок фразы раздосадованного Сатаны, — ... сами тащите...
Какая ещё псина? О чём это он?
— Вот ни всё ли равно тебе, кто это был? — послышался ответ Командующего, который мог бы и притвориться, что не слышал слов Сатаны.
Слёзы, из-за этого проклятого дыма, так и текут.
С трудом прикинув, откуда слышался голос Командующего, поворачиваю туда.
— Ну ты-то куда прёшься? — появившись из дыма, хватает меня за руку Командующий и развернув, тащит прочь.
И правда: куда это я? Командующий сам не справится что ли? Да и с чем там справляться после Сатаны-то?
— Работа истинных людей. Очищение огнём. Помнишь ведь это заклинание? — Командующему дым нипочём. — Как бы наш старый знакомец — отец Жиллиман — не оказался к этому причастен, а то Сатана просто пеной изойдёт, тыкая нас носом в то, что он-то предлагал избавиться того отряда.
Преувеличивает Командующий, конечно. Сатана, если прав окажется, от силы бросит фразу-другую, а то и вообще и слов удостаивать не станет.
Честно, говоря, лучше бы зудел о своей правоте без остановки.
— Да кто его знает — что оно лучше? — не согласился Командующий. — Вон Проповедника слушать — то ещё счастье, так что пусть уж лучше будет, как оно и было до того. Люблю я, знаешь, стабильность.
Командующий всё-таки вытащил меня из дыма горящей деревни, и дышать сразу стало легче.
— Хде? — выкашлял я из себя вопрос.
— Вот. — поворачивается ко мне левым боком Командующий показывая свою ношу.
Пес свисает бесчувственной тушей с его руки.
Простой дворовый пёс.
— Ках?
— Да кто ж его знает как? — опуская на землю свою ношу, развёл руками Командующий. — Да оно и не важно.
Да оно и не важно. Это он точно заметил. Совершенно не важно как персонажу под номером сорок удалось выжить там, где остальные умерли, или как мольба умирающего пса достигла ушей тех, кого прозывали Скрытыми. Важно лишь, что это произошло. Мы работаем лишь с последствиями — причины остались далеко позади, и если начать докапываться до них, то ещё не известно чем это может закончится. И для нас, и для пса, и для причин, конечно.
— Пригляди за псом, пока я за Проповедником смотаюсь. — Командующий уже был готов бежать к тому месту, где Проповедник латал прорыв.
— Не надо ни за кем бежать. — остановил его Семипечатник. — Ты, Командующий, вытащил его из деревни, и, почитай, теперь за отца, а я, раз так дела обстоят, за дядьку сойду. Неужель, для племянника кровь пожалею?
Улыбается Семипечатник. Не припомню, чтобы видел такую улыбку на его лице. Светлую и немного грустную. Не было у него таких улыбок раньше. И где нашёл-то такую только?
Несколько веков спустя благодаря таланту Вёльвы, никем давно уже не прозываемого Летописцем, молва людская да и не только людская будет врать, что волк Фенрир был рождён Гулльвейг от хитроумного Локи.
И, наверное, где это и могло быть правдой.
Тогда же был только пёс, который отказался умирать следом за своими хозяевами.
Простой пёс.
Моргот. Год 2238 после Падения Небес.
Алтарь, хранящий тепло предыдущей жертвы.
Белобрысой Марго не хватило и на минуту.
Теперь пришла моя очередь.
Плохо, конечно, что люди начала-и-конца не дали мне поесть, но хорошо, что не узнали.
А не узнали они меня не только потому, что в их розыскных листах я выглядел куда лучше, чем в реальности, а ещё и потому как банда Белобрысой Марго, которая предпочитала, чтобы её звали Снежноволосая Марго, начали знакомство со мной того, что расквасили мне нос, после чего повёл я их тайной тропкой через Межреальность.
А как не повести, если тебе сразу кулаком в лицо, а затем с намёком так тычут в живот кривым ножичком?
Служка наносит на моё тело рисунок заклинания. Такой же красуется на всех телах, сваленных в кучу за переделами магической звезды.
Магия... не брезгуют, значит, услугами грязных... в когда-то брезговали и тысячи лет не прошло или прошло?..
Люди начала-и-конца. Опять они.
Они и их Пожиратель.
Их и немного мой, ведь если бы не я, то получилось бы у них призвать своего Бога Сотворённого, а так... а так получилось, что получилось, не без моего участия, конечно.
— Нет! — истошно орёт один из бандитов, Болт, кажется, которого укладывают на второй алтарь.
И чего орать-то так?
— Тебе-то, конечно, орать нечего. — соглашается откуда-то из тени Сатана. — Ты-то после смерти проснёшься, как ни в чём не бывало.
— Ты так говоришь, как будто то, что я не могу умереть, делает меня нечувствительным к боли. — не мог я не попытаться хоть немного оправдаться.
— А раз ты такой чувствительный, то чего ж полез прямо к алтарям? Проповедник же предупреждал, что тут творится.
— Да потому, что без меня вы бы чёрта с два вмешались.
— А мы и с тобой чёрта с два будем вмешиваться. — ответил Сатана. — Я, ведь тебе ещё на Мнемосе сказал, что зря ты в дела смертных начал вмешиваться. Вмешался — теперь расхлёбывай. Сам. Нечего нас опять вплетать.
— Я сделаю, а ты потом ещё лет десять будешь зудеть, что у тебя, мол, вышло бы куда красивее?
— А я что не прав? Сплоховал ты с Пожирателем. По-умному можно ж было там развернуть всё.
— Ты ещё припомни, что я, дурак эдакий, столько десятилетий не сбегал с Мнемоса, всё Безымянку ждал, которой, возможно, и в живых-то нет.
— А, скажешь, умный?
— Дурак. — честно согласился я. — Только это был мой выбор. Глупый, но мой. А ты-то что?
— А я что?
— Ничего.
Не понимает он или притворяется, что не понимает.
Никуда не вмешивается, книжку свою читает. Что есть Сатана, что его нет. Тень себя самого.
— Сам справлюсь. — закончил я. — А не справлюсь, Проповедник поможет, Командующий подстрахует.
Что ж уже совсем мало времени осталось.
Его уже почти совсем не осталось.
Сдохну ещё разок жаль, правда, что так и не покормили.
— Можно начинать. жестом скомандовал епископ.
Фраза-ключ и заклинания на телах жертв активированы.
Моргот. Год 2238 после Падения Небес.
Три часа спустя на лице одного из клириков мелькнула нервная улыбка: одна из жертв всё не умирала и не умирала. Это противоречило всему, что он знал, но всё же жертва продолжала жить, цепляясь за своё искалеченное существование.
— Скорлупа. выдохнул епископ и, не справившись с приливом эмоций, умер от разрыва сердца.
Умер, так и оставшись стоять, указывая свои перстом на скорлупу яйца, которая треснула.
Бог Сотворённый пришёл к тем, кто так жаждал его узреть.
— Я бы мог убить тебя прямо здесь и прямо сейчас. неслышно произносит Сатана, касаясь несуществующей рукой плеча Бога Сотворённого, левого плеча. Я бы мог, но это было бы слишком просто и для тебя, и для тех нелюдей, что считают себя твоими возлюбленными детьми.
— К тому же надо ж чтобы хоть кто-то наконец утихомирил этого треклятого Пожирателя. улыбается невидимый никем Проповедник, смотря на Бога Сотворённого, идущего к детям своим.
— Чёрта с два. — махнул рукой Сатана. — Надо утихомирить этого чёртового Человека. К гадалке не ходи — не сделай я, что требовалось, житья бы мне не дал.
Несколькими днями позднее странный недуг поразил тело Бога Сотворённого, обратив того в Скрюченного бога. Рука его утратила подвижность, левая рука Скрюченного бога, а потом и всё тело поддаваясь неколебимой воле Сатаны начало усыхать и перекручиваться, причиняющие нескончаемые страдания Скрюченному богу, чьего прихода так ждали.
Три столетия спустя Скрюченного бога был найден в петле, сделанной из собственного пояса.
Он мог прожить ещё очень долго, но Пожиратель был побеждён, и причин дальше страдать у него не осталось.
Миллисиан. Год 2240 после Падения Небес.
Мне вновь повезло. Крупно.
Поздно поняв, что забрался слишком далеко на север, я был готов за крышу над головой и тепло очага под этой крышей на любую работу. И она нашлась. Работа, за которую никто не хотел браться. Слишком жизнью своей дорожили. А я взялся. Взялся потому, что тоже дорожил своей жизнью. Дорожил жизнью и умел оценивать ситуацию.
Холод убил бы меня не завтра, так через день-другой. На данный факт недвусмысленно намекал закоченевших труп случайного знакомца, который я обнаружил справа от прогоревшего за ночь очага. А ведь вчера это был не труп, а живой человек по имени Бертольд, с которым мы разделили найденный тут же, в сторожке, кусок солонины, который запили растопленным снегом.
Мой предшественник, на предложенном месте, повесился только через месяца три. Столько в этом городе я не намеревался оставаться. Весна придёт я ноги в руки только меня и видели. И подальше, подальше от этих холодов, а то этот непрекращающийся насморк меня скоро убьёт.
А что работа?
Работа, как работа. Даже лучше, чем рассчитывал.
Смотритель музея.
Музей, как музей. Два этажа да чердак. Барахла всякого, привезённого непонятно откуда, хватает: скелеты какие-то, книги, совсем немного оружия, доспехов, пара щитов, дюжина чучел каких-то мохнатых чудиков, мебель, предметы быта и два зала с картинами. Вот за залами этими, что располагались на втором этаже, и закрепилась дурная слава, а точнее не за самими залами, а за одной из картин.
Тихое место, но не слишком тёплое. Посетителей практически нет.
Фактически, работа моя сводится к уборке помещений. В свободное время беру книги из библиотеки, читаю.
За пределы академии выходить мне не разрешается. Это и понятно: боятся, как бы я не сбежал с добром-то из музея. Но, честно говоря, я и пределы-то музея покидаю лишь когда в библиотеку хожу.
Питание трёхразовое. Еду приносят прямо ко мне, в музей, если вдруг не хватит, можно сходить за добавкой в общую столовую. Обычно, хватает.
По глазам вижу, что считают меня покойником.
Недавно узнал, что ставки делают: через сколько я руки на себя наложу. Хорошо посмеялся.
Старик Лоренцо библиотекарь похоже единственный, кого беспокоит моя судьба: уже дважды предлагал мне бежать. Дважды предлагал и дважды услышал мой отказ.
Возможно, я чрезмерно подозрителен, но даже старику Лоренцо я не говорил о своём намерении с приходом весны покинуть это место.
Мысли о самоубийстве, которым окончили жизнь четверо моих предшественников?
Наверное, Миру было бы легче, будь это не просто мысли или будь способен я умереть
На связке ключей мой верный слушатель: Воронёнок, вырезанный из дерева. Практически всё свободное от сна время я разговариваю с ним, чем, видимо, убедил случайных свидетелей в том, что мне уже не так долго осталось.
Да, безумец — это моя лучшая роль, хотя от этого немного грустно. Но с другой-то стороны — не всем же принцами, переодетыми в бродягу, или героями, которые решили разобраться с проклятьем, не дающем покоя жителям города быть.
— Так ведь? — подмигнул я Воронёнку.
— Так. — молча согласился он.
Сегодня в городе какой-то праздник: толи день независимости от непонять-кого, толи ещё что в этом роде. Академия тоже празднует, поэтому обед могут и забыть принести, про завтрак-то забыли. Ну и пусть: в столовую за своей едой всё равно ходить не буду. Там люди, а там, где люди, всегда неприятности, для меня. Если бы не холод, чёрта б с два я в этот город заглянул ладно, пустое, всё равно у меня кое-что на такой случай лежало, так сказать неприкосновенный запас. А завтра, если опять еду не принесут, пойду узнавать: в чём же дело.
До обеда пару щитов отполирую (больше всё равно нет), а то их, видно, с тех самых времён, как на стену повесили, не чистили.
— Почищу щиты и пойду обедать. Почищу и пойду. Всё просто и понятно. Я люблю, когда просто. Я люблю, когда понятно. Но иногда мне кажется, что нет таких вещей в мире, как просто и понятно. Есть лишь наши иллюзии, в которых всё просто и понятно.
А нос уже лучше. Выдох почти нормально идёт, а вот со вдохом хуже. Ну да ладно, всё равно он у меня никогда нормально и не дышал.
— Не смотри на меня с укоризной, мой немой слушатель, — улыбнулся я Воронёнку.
— Ну что ж пора и перерыв сделать. — легоньки стукнув Воронёнка по клюву, сказал я.
Отложив в сторону щит, полез в карман. Там у меня где-то жменька изюма оставалась.
За изюм спасибо старику Лоренцо надо сказать.
В принципе, я это спасибо и сказал.
— В сказке должна быть трагедия. Девушка, которая не может признаться в любви парню. Рыцарь, который не в силах защитить своего короля. Лютнист, потерявший голос. Путник, ищущий спутницу, которой, может, уже и в живых нет. В сказке должна быть трагедия, иначе мало кому она будет интересна? — решая сколько изюма съесть сейчас, а сколько ставить на потом, проговорил я.
Решил всё съесть прямо сейчас.
У людей праздник, так почему бы и мне не побаловать себя?
— В сказке должна быть завязка, прослушав которую становится ясно: кто за что сражается и на какой стороне стоит. Должно быть развитие сюжета. Кровь, предательства, честь и опять кровь. Должна быть и развязка, ставящая всё на свои места, а чаще просто заколачивающая гвозди в крышки гробов, в которых лежат герои. Трагическая развязка предпочтительней и для сказочника, и для слушателя, а мнение героев по этому поводу никому не интересно.
Хороший изюм. Давно я уже такого не ел.
— Автор, заставляющий своего героя страдать ничем не лучше, палача, пытающего беспомощную жертву. И пусть это спорное выражение. Я не буду ни с кем спорить, доказывая свою правоту. Я сказал своё слово и если всем на него наплевать: это их проблемы, а не мои. Мне не нужны чужие проблемы. Да, не нужны мне вообще мало что нужно, но это мало почему-то иногда очень дорого стоит.
