Уходящие во тьму

Досточтимый господин Танигути вздохнул. Воистину, где женщины, там сумбур и беспорядок.

— Что еще за “девочки из Румои”?

— Команда кендо и кюдо, — уважаемый начальник отдела тяги подпер щеки и посмотрел в окно, на западный горизонт. Самые бесстрашные рыбаки болтались там даже сейчас, в пору весенних штормов. — Год назад они попросили сделать скидку и перевезти команду на восточный край острова.

— Помню, помню, — досточтимый господин Танигути помахал рукой. — Я сам его туда и загнал, сопровождать. Не вспомню, правда, что конкретно мне тогда не понравилось. М-да… Вышло, что мы собственными руками вскормили Черного Демона в собственном коллективе.

Начальник Северного Направления коротко посмеялся.

— Хорошо. Пусть покатается по Румои, пусть его девочки из благодарности потеребят. Главное, что на съемки фильма господин Рокобунги не прорвется. Всякий раз, как стажер пересекается с киношниками, происходит что-либо неподобающее.

— Верно, не стоит знакомить его еще и с госпожой Адзими Нобу. Аматэрасу пресветлая не предскажет, как рванет подобная гремучая смесь. А съемки, кстати?

— Идут по графику, — быстро подвинул бумаги уважаемый начальник финансового отдела. — Вот, подпишите сметы на первый месяц.

Досточтимый господин Танигути перекинул белые листы. Два отложил, остальные быстро проштемпелевал печаткой-“инкан”.

— Здесь что?

Уважаемый начальник финансового отдела пробежал взглядом не подписанное.

— Первое: переделали три вагона “KiHa40” в экскурсионный поезд. Новая облицовка из полированного дерева, сиденья повернуты лицом на пейзаж, украшения там всякие. Экипажная часть ободрана и перекрашена заново, добротно, с повторным оцинкованием.

— Почему “сороковые”? Они же на вид сундуки, как ни раскрашивай.

— Они выпущены в пятьдесят втором году Сева. Все равно на списание. Не жалко.

Досточтимый господин Танигути шевельнул головой. Скоро тридцать лет, как годы Сева сменились эпохой Хэйсей. Заслуженные вагончики… Впрочем, для них тоже лучше остаться на Хоккайдо, чем быть подаренными, к примеру, в Мьянму, где их быстро съест ржавчина.

— Пустим для начала по линии Нэмуро, там виды на Сангарский пролив красивые. — Уважаемый начальник финансового отдела сделал хитрое лицо:

— Еще мы туда вина хорошего закупили. Местного, недорого.

— Хорошо, это согласовываю. А второе?

— Переоборудование старого тоннеля в склад вина.

— Местного? Недорого?

Уважаемый начальник финансового отдела молча поднял брови: деньги не пахнут, вам ли не знать. Начальник Северного Направления хмыкнул, но подписал и эту смету тоже. Расходы, расходы — да что жалеть о лодке, унесенной вчерашним приливом? Сорок миллиардов не вернуть. В сотрудничестве с виноделами есть хотя бы надежда на возврат средств.

Досточтимый господин Танигути подумал: попрошу-ка я столичную гостью. Пускай Танигути-младшенькая тоже поломает голову. Вдруг что интересное придумает молодой незашоренный ум?

Есть у них в корпорации минимум один молодой незашоренный, да. Увы, и досточтимый господин Танигути, и уважаемый начальник финотдела, и даже уважаемый начальник отдела тяги — все они теперь, честно говоря, опасались лишний раз шевелить непредсказуемого стажера, господина Рокобунги.

— Господин Рокобунги, примите управление.

Синдзи протиснулся справа от сиденья в тесную кабину “KiHa40”. Машинист, прижимая руку к правому боку, так же “по стеночке” вылез в почти пустой салон и там обессиленно привалился к спинке свободного кресла.

Старый “коробок” шел ровно, мотало в кривых не очень: линию недавно рихтовали. Справа тянулась двести тридцать третья дорога, оставалось чуть-чуть до моста Румои.

Цифры на скоростемере и на графике в рамках нормы. Перегон короткий; вечер догоняет со спины. В окнах голые ветки и серая земля, как осенью. Отличие в листьях: осенью палый лист яркий, разноцветный. А весной лист серый… Прямо как лицо господина старшего машиниста.

Дождался дед. Говорили ему: вали на пенсию. Печень шутить не будет. Но старики все такие: не уговоришь, с места не сдвинешь… Правду сказать, и немного на Хоккайдо выгодных работ. Старик держался за место до последнего.

Чувствуя, как по спине сползают холодные капли, Синдзи набрал “скорую помощь”.

— Печеночная колика у господина старшего машиниста.

— Понял вас, — по дрожанию голоса Синдзи понял: на дежурстве тоже молодой диспетчер, и сейчас он тоже вытирает пот. — Машина будет у платформы Румои через четверть часа.

— Движение продолжать?

Пауза, нервное сопение в трубке. Инструкцию знали оба. Помощнику машиниста применить экстренное торможение максимальным давлением в тормозных цилиндрах, объявить о причине остановки. Но толку, что “коробок” встанет в поле? До “скорой” человека придется нести от насыпи на дорогу, и потом все равно везти в Румои, ближе-то больниц нет.

Синдзи вздрогнул: солнце окончательно село, и автоматика ответила на упавшую темноту включением ламп.

— Пост Румои машине один семьсот: ехать по графику, движение по графику. Как понял?

— Машина один семьсот, ехать по графику, принял. Двигаюсь по графику, нахожусь в пятой секции, скорость в пределах маршрутной ленты, матчасть в норме.

Дальше по инструкции: оказать первую медицинскую помощь машинисту. Синдзи не может бросить контроллер. Обернуться только: как там дед?

— Машина один-семьсот, ему стало хуже. Здорово хуже! Прошу разрешения увеличить скорость!

— Пост Румои машине один семьсот: ехать по графику, движение по графику. На станции один-шестисотый, его нечем убирать. Как понял?

— Машина один семьсот, ехать по графику, принял. Сделай что-нибудь, его желчью рвет!

— Пост Румои, я попросил скорую, они едут на почту Овада. Если успеют раньше тебя, то прямо на парк Рюкичи. Увидишь их, тормози по способности.

— Машина один семьсот, аварийная на Рюкичи-Овада, принял… Рвота прекратилась, легче не стало, он белый весь!

Из глубины вагона подошли мужчина и женщина. Быстро сообразив, что нужна помощь, мужчина взял вагонную аптечку.

— Печень у него, спазмалитик возьмите!

— Я знаю, — отозвался мужчина. — У тестя такое же. Справлюсь. Вызвали “скорую”?

Вагон пошел по кривой. Дорога теперь тянулась по левую руку. Женщина помогла уложить господина старшего машиниста, расстегнуть ему воротник форменной рубашки; Синдзи захотел выключить веселенькую музыку в трансляции. Колеса гремели особенно глухо и громко, пока стажер не сообразил, наконец: это не стыки. Это кровь бухает в ушах.

Вторая кривая, теперь направо; знакомые кнопки-клавиши плыли, глаза почему-то заливало потом. Страх, понял Синдзи. Так пахнет страх, так он, оказывается, выглядит. Понятно. Теперь понятно.

Слева, далеко за домами, яркое пятно лилово-розовой вывески. Домик мужской парикмахерской. Болтали, что там хозяин особенный, и вечерами у него собираются все “не такие”.

Наконец-то: на дороге пляшут синие огни “скорой помощи”!

— Машина один семьсот посту Румои. Вижу “скорую”, начинаю торможение. Уважаемые господа пассажиры, JR Hokkaido приносит вам искренние извинения в связи с необходимостью остановиться для передачи заболевшего человека!

Что делать, Синдзи давно выучил на тренажерах и не раз попробовал за время обучения, пока вот с этим хмурым дедом ездил по линии Нэмуро. Контроллер плавно до упора, тяга убрана. Воздух в цилиндры; а водитель у медиков истинный ас: на скользкой белой дороге разворачивается “блинчиком”, что в боевиках называется “U-telly”…

Рывок, скрежет. Вагон встал. Медики подбежали по короткому проулку, точно против которого Синдзи поставил “коробок”.

Дверь в сторону, на пороге молодой, высокий, длиннорукий доктор:

— Где?… А, вижу! Что ел?

— Не знаю, мы в Саппоро ужинали врозь.

— Пакуем. Вкололи?

— Господин доктор…

Доктор обернулся. Санитары разворачивали носилки — только уже никуда не спеша. Фельдшер убирал не пригодившийся шприц.

— Пульса нет, господин доктор. Зрачка нет.

Врач повернулся к своим всем телом. Синдзи неверящим взглядом обвел привычное железо, знакомые вытертые кнопки — такие обычные, такие простые. Ничего страшного. Ничего мерзкого.

— Господин машинист.

Синдзи вздрогнул и взял себя в руки. Он стажер, хотел ответить Синдзи. Он всего только стажер. Еще ничего не случилось. Еще все по-прежнему. Он только стажер и у него все еще впереди! Спрашивайте со взрослых!

— Господин машинист, — врач теперь уже подошел к открытой дверце кабины. Потер лоб. — Приношу нижайшие извинения за то, что мне придется обременить вас просьбой подписать протокол.

Протокол Синдзи подписал, не особо переживая, накажут ли его. С одной стороны: смерть на месте работы официально не поощряется. Если есть возможность не признавать “кароси” — лучше не признавать. С другой стороны: никто не мог добром согнать господина старшего машиниста с контроллера.

Да и куда бы пошел господин старший машинист? В одинокий сельский дом, чтобы там помереть в безвестности, чтобы весной за ним приехал бежевый фургончик службы “одиноких похорон”? И потом осиротевшие жучки-мокрицы в тоске ползли за гробом?

Лезет всякая чушь в голову.

— … Машина один-семьсот, отвечайте посту Румои!

А. Связь разрывается. Надо что-то сказать. Нет, руки не дрожат. Как-то успокоился Синдзи. Спешить, получается, некуда больше.

Больше Синдзи не стажер.

— Здесь один-семьсот. Прошу вас, не надо кричать.

— Как себя чувствуешь? Господин Рокобунги, как сам? Доедешь?

Точно: еще же вагон до Румои вести.

Теперь Синдзи знал, как это: ехать, когда хочется лечь и молчать. Взял в аптечке салфетку, тщательно вытер щеки, нос, шею, затылок и за ушами, куда смог дотянуться рукой в негнущемся кителе.

— Здесь один-семьсот. Самочувствие нормальное. Тело передал медикам. Отправление сейчас, буду нагонять график.

— Не надо ничего нагонять, здесь кривые одни. Лучше я объявлю опоздание.

— Опоздание? Пост Румои, указание не слышу. Продолжаю движение до входа в график!

— Ну ты точно демон. Справишься?

— Пост Румои, указание не слышу. Продолжаю движение до входа в график… Уважаемые господа пассажиры, состав отправляется. Прошу всех занять места. Прошу всех сесть, впереди кривые.

Выглянув за дверь, в салон, Синдзи убедился, что никто там не стоит на ногах. Старый “коробок” придумали и сварили давным-давно, отец Синдзи маму его танцевать не приглашал. Тогда, в семидесятых, еще не пихали везде пластики, и только начинали экономить вес, и компьютеры только-только входили в моду. Километров девяносто KiHa40 выдаст; колеса древнего профиля, с высокой ребордой, хорошо цепляются в кривых: вагончик и делали для горных серпантинов, не для простеньких гонок по прямой.

Тормоза проверены, воздух в магистрали держит нормально. Сигнальные огни горят успокоительно: впереди блоки чисты до самого Румои, а там однопутка ветвится, есть куда уйти.

Линия Румои однопутная. Если “один-семьсот” заткнет перегон, встанет встречный поток. Затем поползет все расписание и выплеснется через Фукагава на северные пригороды большого узла. Сколько людей не успеют к пересадке, сколько просто опоздают и попадут под крики начальников… Синдзи очень хорошо знал, что в таких случаях говорят на остановках и чего желают косоруким работничкам. Лучше уж пусть начальник ругает, чем ненавидят люди, ждущие поезда в стылую, сырую весеннюю ночь!

Огни Одава пропали, вагон вошел во тьму; Синдзи слышал, что идет хорошо. Визг на кривой привычный, скрежета почти нет. Здесь недалеко. Путепровод на краю Одава, сразу после того прогремел мост, слева большая излучина… Над головой путепровод “Е-шестьдесят-второй” трассы, а слева ежики фонарей: квартал-пригород. Мост через быструю речку Бангобе — местные знакомые приглашали половить рыбу, говорили: в верховьях так чисто, что форель берет! Слева мелькает переработка отходов; трасса “Е-шестьдесят-вторая” теперь справа, и снова два путепровода; и скорость вниз, вниз, и зеленый глаз входного; застучали колеса по стрелочной горловине.

Вокзал.

Приехали.

— Уважаемые господа пассажиры, наш поезд прибыл на станцию Румои. Станция конечная. Прошу вас покинуть вагоны!

Забежали станционные уборщики. По платформе с важным видом прошел контролер. Прибежал и лично сунул голову в кабину господин начальник дистанции:

— Господин Рокобунги, как вы себя чувствуете?

— Вроде нормально… Сердечно благодарю за заботу.

— Господин Рокобунги, приношу искренние извинения за необходимость обременить вас нижайшей просьбой. Вам следует отработать смену до конца.

Точно. Еще же обратно ехать. Вот сейчас вагончик приберут-почистят… И вперед, на сутки два оборота. Саппоро — Румои, Румои — Саппоро… Господина старшего машиниста нет, а расписание осталось. “Мы не останавливали движение ни седьмого января, ни второго августа”… Ну, седьмого января-то понятно: кто там знал о нападении на Перл-Харбор, это же после передавали. А вот капитуляцию объявили практически сразу, и тогда, наверное, много кто не хотел ничего делать.

Синдзи вздохнул и поклонился — он больше не стажер, но все равно должен уметь кланяться.

Кланяться Тошико умела не хуже, чем подписывать подарки. Всем, кто дарил “шоколад-признание” в день Святого Валентина, хочется видеть ответный подарок в Белый День четырнадцатого марта. Тошико хотела бы получить ответ. Хоть какой-то! Не обязательно втрое дороже, екай с этикетом.

Вышли из тренировочного зала, внимательная тайчо насела с вопросами:

— Что? Поссорились?

— Нет, — Аварийная удерживалась от всхлипываний вообще непонятно, какими силами. — У них на работе машинист умер. Прямо в кабине. Синдзи поставили на замену. Он еще дней пять не приедет.

Оцунэ хмыкнула:

— Ничего страшного, сестрица. Он ведь мужчина. Мужчина должен работать, иначе зачем он вообще? Вот и госпожа Есицуне как-то писала, помнишь?

Тошико кивала, не вслушиваясь. Обычное ведь событие: папа задержался на работе. Или вот, парень задержался. Правда, на несколько суток, но это просто специфика. На железной дороге не воткнешь в график, не посадишь вести поезд случайного человека с улицы.

Умом Тошико все понимала. С чего она вдруг забеспокоилась? Действительно же ничего страшного!

— Пошли, — Оцунэ вгляделась пристальнее. — Ты ведь не видела пока наш восточный берег?

Не дожидаясь ответа Оцунэ вынула телефон и позвонила “старым друзьям”; буквально через пять минут рядом с девушками, перед крыльцом общественного центра, затормозили три мотоцикла.

— Хай, Тайчо! — байкер на первом приветственно махнул рукой в толстой кожаной перчатке с умопомрачительной крагой. — Нам выпало счастье оказаться тебе полезными?