Опекун для юной девы

— Но что такого страшного сказал тот фотограф?

— Да он не причем. Выбирай, что заказывать будешь.

Она послушно открыла меню. И поняла, что буквы знакомы не все. А блюд слишком много, и их названия — даже если б удалось разобрать — ни о чем ей не скажут.

— А почему Вы назвали меня своей секретаршей? — попыталась она оттянуть необходимость выбора из этого странного списка.

— Разозлился на его гнусные домыслы.

— Вы ж говорите, он не причем?

— Он и не причем, разозлился-то я. Ну подумаешь, мало ли дураков на свете?.. — от одного воспоминания об этой потной роже, уже похоронившей его девочку, опять замутило. — А быть секретаршей у одного из Великих — это очень почетно, едва ли не самая вожделенная должность.

— А у Вас есть? — тут же заинтересовалась Аня.

— Секретарша? Нет, я еще не настолько велик, — он чуть усмехнулся. — Вот ты подрастешь — тебя возьму. Пойдешь ко мне секретаршей? — секретарша ему не требовалась, но пусть уж у его ребенка будут планы на перспективу.

— Придется, видимо. Должна ж я вам буду отплатить за вашу доброту.

Перспектива ее не вдохновила. Ну да, он для нее не "Великий", а потомок каких-то там цивилизаций. Еще, наверное, и жалости достойный, "ведь вы ж, бедненькие, почти все вымерли"... А трудно, оказывается, отключиться от формулы "я осчастливлю тебя собой". К собственному "величию" привыкаешь еще быстрей, чем люди.

— Да ничего ты мне не должна. И я просил обращаться на "ты", разве это сложно?

— Немного. Когда все вокруг именуют Великим...

— Это просто вежливое обращение, Анют. Ко всем представителям моей расы. А я — самый обычный. Ничего великого или выдающегося в жизни не сделал. Так что просто Аршез и на "ты". Выбрала, что будешь заказывать?

— Нет, я... не все понимаю.

— Тогда давай проще, — он щелкнул пальцами. И возле них мгновенно возник официант. — Будьте так любезны. Моя дева не обедала сегодня. Поэтому — плотный ужин на выбор шеф-повара. Пусть лучше что-то будет лишним.

— Да, конечно. Что-нибудь из напитков?

— Анют?

— Ну, наверное, чай. Если можно.

— Конечно, светлейшая дева. Что-то из алкоголя?

— Нет, этого не надо, — привычно отозвался Аршез. И тут же задумался, — хотя... Вы ведь с помощью него расслабляетесь, верно? — обратился он к официанту. — Снимаете стресс?

Тот кивнул.

— Тогда принесите бокал... чего-нибудь легкого, тоже на выбор шеф-повара. Чтоб мне не стыдно было предложить юной деве.

Официант исчез.

— А почему бокал? А Вам?

— "Тебе" ты хотела сказать? — она смущенно кивнула. — Я это не пью, малыш. Это человеческий ресторан, и здесь подают только человеческие напитки. Они мне не подходят, как и здешняя еда. Ты же видишь, мне даже меню не принесли.

— Но Вы... ты же сказал, что ты голоден.

— Мне ближе к ночи привезут домой. Не переживай. Даже если бы тебя не было, они все равно не прилетели бы раньше.

— А чем именно ты питаешься?

— Ох, Ань, ну ты придумала тоже. Такие вопросы, и перед едой. А вдруг окажется, что дождевыми червями? Ты мне лучше сама расскажи. Фонтаны, как я понял, у вас есть. А рестораны? Похожи на этот?

А дальше он спрашивал, спрашивал, спрашивал. Про ее город, про школу, про семью. Ей принесли еду — одно блюдо за другим, заставили практически весь стол. Принесли бокал белого вина, и он чокнулся с ней своей водой. И все спрашивал, спрашивал.

Она ела, дегустируя принесенные блюда сначала с осторожностью, потом смелее, еда оказалась вполне привычной — ни излишнего перца, ни экзотических продуктов, вроде жареных кузнечиков. И рассказывала. С кем из родных она летела в самолете. С кем из друзей. Аршез испытал явное облегчение, узнав, что совсем одна. На вопрос "почему" ответил абстрактное: "Чтоб нам с тобой за них не волноваться", и спрашивал дальше. Куда летел самолет, зачем ей было туда, как залетел в Сибирию, кто их встретил, да что им сказали...

— Что значит "миграционная служба"? — термин был ему не знаком.

— Ну, те, кто занимаются проблемами переселенцев. Контролируют перемещение людей из страны в страну.

— У наших людей есть только одна страна, тут нечего контролировать.

— Зачем же тогда вам такая служба?

— Да нет у нас такой службы.

— Кто же тогда Ринат?

— Не знаю, никогда не слышал этого имени. А полное его имя ты не помнишь?

— Полное я даже твое не помню.

— Аршезаридор Шеринадиир ир го тэ Андаррэ.

— Вот и у него примерно такое: бесконечный набор звуков в случайной последовательности.

— Спасибо, Анют. Но это было мое имя.

— Прости, пожалуйста, — она смутилась. — Вот напрасно ты заказал мне вино, я теперь не слишком соображаю, что говорю.

— Не страшно. Зато выкать, наконец, перестала.

— Это важно?

— Что?

— Чтобы не выкала. Я все же младше. И знакомы мы очень недавно.

— Ты не просто младше, ребенок. Ты младше настолько, что я не знаю, как нам с этим и жить. И делаю что-то не то, и чувствую как-то не так... — он чуть усмехнулся. Задумчиво и немного печально. — Знаешь, я с людьми, конечно, общался. С самыми разными и довольно много. Я, собственно, сюда для того и переехал. Но никогда я не брал на себя ответственность за чью-то жизнь. А тут... Понимаешь, вся твоя жизнь теперь зависит от меня. Вот какой я смогу ее организовать — такой и будет. Что сумею тебе подарить — то и твое. И это очень сложную гамму чувств рождает, — он не спеша отпил воды из бокала. Эта удивительная природная жидкость, которую люди, почему-то, предпочитали портить вкусовыми добавками, обладала весьма полезными свойствами: дарила спокойствие и ясность мысли. А ему казалось важным ей объяснить. — Понимаешь, я чувствую тебя сейчас... своей. Не просто очень близкой, а буквально частью себя... И каждое твое "вы" при этом — как попытка оттолкнуть. Исторгнуть. Я понимаю, ты чувствуешь иначе, я все время тебя тороплю... Что поделать: ни опыта, ни терпения, — он вновь чуть усмехнулся, глядя в ее огромные глаза. Ошарашил. Ну конечно, его обтекаемое "опекун" ничего ей не сказало, и потому его отношение к ней ей сложно было понять. И от местной человеческой культуры, воспитывавшей безусловное приятие любого из Великих, она тоже была далека.

Он расплатился за ужин и повел свою деву домой. Деву... Слишком громкое слово для его маленького усталого ребенка.

Они неспешно брели по улице, и она думала о том, что дома в это время бывает уже совсем темно, значит, они значительно севернее, но где? На картах Сибирию обозначали большим белым пятном. Terra incognita. Говорят, даже со спутника разглядеть невозможно. Какое-то излучение. Явление, подобное Границе, не дающее получить информацию.

— Аршез, а карты Сибирии существуют?

— Конечно.

— И мне можно будет взглянуть?

— Завтра, ладно? Не уверен, что дома есть, но в любом магазине продаются. Купим.

Она благодарно кивнула. С ним было легко, его отношение действительно заставляло забыть, что они едва знакомы. А уж его слова о том, что он чувствует ее своей... Они оказались важными, очень. Они давали защиту. Уверенность, что завтра он не прогонит, устав возиться. Ведь кто она без него в этом мире? Куда ей идти, кого искать? Даже если "своих", то где?

Вот только почему он считает ее слишком маленькой?

— Аршез, а насколько я тебя младше? Сколько тебе сейчас лет?

— Да мне не много, ребенок. Всего лишь три... дцать, — в последний момент исправился он, сообразив, что его "немного" для нее запредел, которого вообще "не бывает". — Но проблема не в том, сколько мне...

— Тридцать... — для нее даже эта цифра оказалась немыслимо большой. — Я думала, ты моложе. Года двадцать два... ну, в крайнем случае, двадцать четыре...

— Ну, будь я моложе, мы б, возможно, с тобой и не встретились. Знаешь, как мне тебя представили? Позвонил мой начальник из Управления... он курирует развитие тяжелой промышленности, к решению вашей судьбы точно не причастен... и сообщил, что в связи с недавно прошедшим юбилеем, высокое начальство распорядилось прислать мне подарок...

— Это я — подарок?

— Подарочек, — он улыбнулся и притянул к себе, обняв за плечи. Нежно поцеловал в висок. — Не обижайся, это только слова. Идем, — он повел ее дальше, не убирая руки с ее плеча. Она не возражала, а ему приятно. — Просто, понимаешь, на большие юбилеи у нас принято дарить подарки. Причем это подарки не только от родных и друзей, но и от вышестоящих начальников. Всех уровней, порой — до самых высоких. Ты, да и все, кто с тобой летели, ни в коей мере подарком быть не можете, это понятно, — поспешил сгладить он свои слова. — Просто раздав вас "в частные руки" государство бодро скинуло с себя ответственность за вашу дальнейшую судьбу и необходимость вас содержать. Как говорится, ничего личного... Но понимаешь, ребенок, не будь у меня в этом году юбилея, обо мне на этом "празднике жизни" никто бы не вспомнил. Я, по меркам моего народа, действительно крайне молод, положение у меня весьма незначительное. Богатыми и знатными родственниками похвастаться тоже не могу. Не повезло тебе с покровителем, — закончил с улыбкой.

— Неправда, мне повезло, — осмелев — то ли от алкоголя, то ли от того тепла, что дарили его прикосновения — она обвила его рукой за пояс и так и шла с ним в обнимку. Ну и пусть все вокруг на них смотрят. Ей было сейчас хорошо.

Дома он отправил ее спать и ушел к себе, плотно притворив за собой дверь. Подумал, что надо бы поставить замок на выход в коридор возле его спальни. Не все здесь для ее глаз.

Но это потом. Сейчас она спит, и он может, наконец, расслабиться.

Прилетела машина с едой. Он не чувствовал вкуса и все никак не мог насытиться. Словно все еще пил ту воду из ресторана. В очередной раз подумал, что пора уже начать заказывать себе еду первого сорта, он не так уж плохо зарабатывает. В очередной раз одернул себя, что это блажь, деньги нужны семье, да и на девочку сейчас придется потратить. Доходы увеличились немного, а вот расходы в ближайшие дни возрастут. Еда как еда. А он просто излишне устал.

Отправился спать, ведь в прошлую ночь не удалось. Потребовалось срочно лететь домой, а с утра ждали на совещании. Всего лишь люди, да. Но зачем их подводить? Он — их воплощенная мечта, он должен быть идеален.

Глаза уже закрывались. И тут по нервам ударил плачь.

Его ребенок рыдал и не мог остановиться. Он, конечно, пришел. Включил свет, позвал, попытался утешить. Она спала. Она спала, и плакала, и чего-то боялась. Кричала, заливаясь слезами. И не слышала его, и была не в силах проснуться.

— Мама, — стонала она сквозь слезы, метаясь в беспамятстве по огромной постели, — мама, мама, мамочка!.. Я не хочу! Я не хочу, я не хочу, нет!!!

Он обнял, спеленывая в одеяло, как в кокон, затянул к себе на колени, прижал к груди:

— Все хорошо, Анечка, я здесь, с тобой, все хорошо. Ничего страшного больше не случится, все прошло, моя хорошая, все уже прошло...

Она прильнула к нему, затихая. Он осторожно убрал с ее лица спутанные волосы, мокрые от слез и от пота, прижался к виску губами.

— Все хорошо, — шептал он как заклинание. — Все обязательно будет хорошо, я обещаю.

Так и не ушел, остался с ней до утра. Он пытался, но стоило ему ее отпустить, как девочку вновь настигали кошмары. В итоге он сдался, лег рядом, обнимая ее поверх одеяла.

И так и не смог сомкнуть глаз. Она была слишком близко — спящая, беспомощная, доверчиво прижимавшаяся к нему во сне. Ее запах сводил с ума, будоража, дразня, отнимая волю. Нет, сон не пришел, был лишь полубред нереализованного желания, полного образов испепеляющей страсти и безудержного наслаждения.

"Но она же не хочет, — твердил он себе. — Ей это не надо, она не хочет". У его народа это был единственный критерий. Их детям "можно" было всегда, в любом возрасте. Как только желание страсти пробуждалось — оно должно было быть реализовано. Ибо было оно острым, как жажда. Да, собственно, жаждой и было. Жаждой плоти.

У людей с этим было как-то сложнее. Даже у взрослых желания плоти были оплетены паутиной каких-то сложных табу. А уж пробудившееся прежде срока желание подростка и вовсе подавлялось и осуждалось. Связано это было не то с хрупкостью человеческого организма, не то с невозможностью контролировать появление потомства... Он никогда не вникал, человеческие дети жили для него в параллельной вселенной.

Но сейчас... Он наплевал бы на все их глупые и бессмысленные запреты, детей ей от него не рожать, а для секса ее тело вполне созрело... Тело, не разум. И он в сотый раз повторял "она не хочет" — единственный довод, заставлявший его оставаться неподвижным. Ведь детей, чье желание не пробудилось — не трогают.

А рот наполнялся вязкой слюной, и так болезненно ныли зубы...

Он покинул ее на рассвете, забывшуюся, наконец, глубоким сном и так и не узнавшую о его мучениях.

А он долго стоял в потоке воды, пытаясь взбодриться и сообразить, что же ему делать дальше. Наступающий день обещал быть долгим.

День второй.

Несколько позже, наряженный в обтягивающую серебристую футболку с карикатурно-нелепым малиново-черным рисунком, с малиновой прядью, подколотой к волосам в районе левого виска и заправленной в хвост, и, конечно, в узких черных очках, он уверенно звонил в одну из квартир седьмого этажа.

— Кто там? — недовольный старушечий голос полон подозрений.

— Гости, — отвечает он беззаботно.

Дверь распахивается.

— Артемка, ты? — грузная пожилая женщина, стоящая на пороге, не скрывает радости. — Ты что не спишь-то в такую рань? Ну заходи, заходи.

Он заходит. В небольшой прихожей витает запах лекарств, но следов запустения нет — все прибрано и опрятно.

— Как сердце, теть Люсь, больше не обижает?

— Да помаленьку, Тёмочка, помаленьку. Чаю тебе налить?

— Не откажусь.

Она удивляется. Впрочем, скорее обрадованно:

— Да? Вот давно бы так. А то все "воды" да "воды". Идем.

На маленькой кухне она готовит ему чай, делясь последними новостями. А он внимательно следит за процессом, почти не вникая в рассказ. Он ведь никогда не интересовался, как люди готовят свой самый популярный напиток. А теперь вот — надо как-то ребенка кормить, а он не умеет...

С соседкой он познакомился несколько лет назад, вскоре после того, как сюда переехал. Познакомился случайно: поленился ждать лифта, пошел пешком. И услышал, как за одной из стен сердце бьется слишком неправильно. Остановился, чуть прикрыл глаза, вчитываясь в детали... И решительно выбил дверь.

Пожилая женщина лежала на полу в прихожей. Была в сознании, вот только сил добраться до телефона и позвать на помощь у нее не было. Он вызвал ей скорую, дождался врача, помог собрать вещи в больницу. Ну а поскольку был он в тот день одет бесшабашным мальчишкой, спрятавшим глазки за модными очками, никому и в голову не пришло именовать его Великим. Так и остался Артемом — что для нее, что для врачей той скорой. Им, впрочем, он еще и родственником больной представился.

Ну а коль уж представился... Он зашел к ней в больницу, узнать как дела. Выяснил, что нужно лекарство. Редкое. Он достал. Затем зашел к ней домой проведать после выписки. Понял, что слишком слаба, чтоб готовить, убирать и ходить по магазинам. Он нашел ей сиделок. Благо жаждущих провести ночь с Великим хватало. Вот Великий и объявил: заслужи. Три дня работы помощницей по хозяйству — и ночь твоя. Да, сиделок получилось многовато, и тетя Люся сокрушалась его непостоянству, но он никому не дарил больше одной ночи. Не хотел — ни привязываться, ни привязывать.