| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Надо бы передохнуть, собрать хоть немного сил, но нельзя терять время донна Изабелла может выкинуть какую-нибудь глупость.
— Ид-хи. отпускает Марио старика.
Опять приступ кашля.
От которого темнеет в глазах.
И в этот раз на ногах устоять уже не удаётся.
На удаётся устоять и на коленях.
Кашель затих, отпустил свою жертву.
Колено узел боли Мари слишком сильно ударился, когда падал.
Сил почти не осталось.
Но надо встать.
Надо уходить.
Тереза умничка помогает.
На подруг прикрикнула.
Те тоже помогают.
Плачут.
Помогают подняться.
Подняли.
Трость жестом указал Марио.
Подали.
Теперь обратно.
Медленно.
Не оборачиваясь.
Смотреть только вперед.
Сперва пройти коридор.
Порог.
Он сможет.
Сможет.
Не смог.
Упал.
Нос разбит.
Смех.
Конечно, это смешно калека, возящийся в пыли, силящийся встать, а рядом рыдают девочки.
Не важно.
Надо встать.
Его опять подымают.
В этот раз он уже не идёт его тащат.
Плачут и тащат.
Слова в спину.
Злые.
Надо дойти до машины.
Слова это лишь слова.
Надо дойти и сбежать.
Сбежать и попробовать восстановить силы.
Марио замирает.
Фраза.
Не злее других, что он уже стерпел.
Фраза.
— Изх-ви-и-и-ньи-сх
Схем.
— А ты заставь.
Смех
— Решим всё, как мужчины, если ты ещё мужчина. Или наваха у тебя, как и всё остальное только для вида?
Смех.
Марио фокусирует взгляд на молодом парне.
Наваха пляшет у него в руке.
Умелый боец.
Умелый.
Молодой.
Сильный.
Плач.
Девочек оттаскивают куда-то в сторону.
Донна Изабелла всё-таки сделала глупость.
С балкона смотрит за наказанием наглого столичного пса.
Вечером, верно, это будет наглое похищение дорогих семье Беллароза служанок, которое удалось героически сорвать.
Сильвано рядом, пытается что-то объяснить своей госпоже.
Не поверит.
Не поймёт.
Пока не увидит.
Марио снимает с пояса свою наваху.
С трудом, вызвавшим новый приступ смеха, раскрывает.
— Готов умереть?
Марио кивает.
Он всегда готов умереть.
Никто не понял, не заметил, что произошло только донт Алессио Каррасо готовился убить оскорбившего его мать донну Изабеллу столичного наглеца, а теперь уже валяется на земле, которая жадно впитывает благородную кровь, что хлещет из его разрезанного горла.
Крик безумный.
Крик матери.
Поняла.
Поверила.
Поздно.
Дорогу обратно, в Ониендо-де-Ля-Кросс, Марио не запомнил измученное тело отказало и разум его погрузился в темноту.
Ониендо-де-Ля-Кросс.
Марио приходил в себя медленно.
Болезненно.
Так оживает мертвец.
Судороги.
Кашель.
Хорошо девочки догадались сунули ему в руку таблетки.
Разжевал.
Стало не легче, стало терпимее.
Не сразу.
Теперь можно было заняться коленом.
Размотать повязку.
Втереть мазь, другую, не ту, что всегда.
Теперь корпус.
Потом рука.
Немного подождать.
Теперь таблетки.
Те, что ждали своего часа всё это время.
Сегодня нужно будет закончить дело.
После еды.
Еда необходима.
Необходимо время, чтобы мази и таблетки подействовали.
— Зха-втрх-а-а-х.
Наблюдая за тем, как готовится завтрак, Марио окончательно убедился, что сделал всё правильно.
Три девочки.
Три блюда.
Анджолина, чьё лицо уже приобрело синий цвет, пока остальные возились, быстренько нарезала прошутто крудо и чуть более соленую и грубую кооппа, затем полутвердый проволоне пиканте и молодой пекорино.
Яичница-болтунья с розмарином и сыром готовила Тереза.
Она разбила яйца в миску с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. Взбила их вилкой с щепоткой соли и вылила на хорошо прогретую сковороду с оливковым маслом. Пока яйца схватывались, она мелко наломала иголки свежего розмарина и натерла немного сыра Пекорино. Она непрерывно помешивала яичницу деревянной лопаткой, пока она не превратилась в нежные, влажные, кремовые творожки, пропитанные ароматом хвои и оливок.
Лучия удивительно быстро приготовила сладкий рикоттовый крем с апельсиновой цедрой.
Она переложила в миску свежайшую, влажную рикотту, добавила в нее чайную ложку сахарной пудры и горсть мелко натертой ярко-оранжевой цедры. И потом долго-долго взбивала это вилкой, с серьезным видом, пока крем не стал воздушным и не наполнился цитрусовым ароматом.
Винченцо Беллароза, не смотря на всю свою надменность и презрение к окружающим всё же сделал одну вещь правильно вызвал его, выслал Марио.
Да, это стоило главе семьи Беллароза жизни, но есть вещи важнее жизни.
И Марио выполнил бы возложенную на него задачу, как выполнял всегда.
Он бы собрал все доказательства.
Каждую незначительную мелочь.
Просеял бы слухи, выудив из них зерна истины.
Он бы выяснил всё, каждое имя, каждую связь так, что никто бы ничего и не понял.
Ещё несколько дней и всё было бы идеально, как и должно быть.
Он выяснил бы, что происходит со служанками семьи Беллароза, раскопал бы тайны Тенута-Сангре-Нобиле.
Только ведь тогда, скорее всего, двое из этих тут девочек были бы мертвы.
Позволять Терезе плакать не хотелось.
Марио устал от слез.
После еды Марио пошёл в спальню.
Трость так и осталась стоять, прислонённая к столу, за которым они ели.
Переоделся в тот костюм, в котором ходил на похороны Винченцо Беллароза.
Сжевал ещё горсть таблеток.
Взял с собой одну из мазей.
— Анджолина, иди сюда. подозвал он девочку.
Нанёс мазь ей на лицо.
— К вечеру станешь ещё красивее, чем была до это. пообещал он.
Преображение Марио вызвало у девочек недоумение и страх.
Это было вполне ожидаемо.
— Вы теперь члены семьи Колонна. начал Марио. Сегодня, после того как я уйду, собирайтесь в столицу, — Марио положил на стол бумажник, — тут хватит на дорогу и первое время. В столице найдёте Робберто Колонна. Робберто Колонна. Расскажите всё. Скажите, что мои наследницы, — он вас устроит.
Сначала не поняли.
Потом поняли.
Не сразу.
Первой поняла Тереза.
Начала плакать.
Потом заплакали остальные.
Возможно, так и не поняв.
— Это. Марио достал сердце из виноградной лозы, купленное у маэстро Конти. Отнесёте в Monastero del Riposo Eterno.
Тереза сквозь слёзы кивнула.
Ничего не поняла, но кивнула.
Смышлёная.
Не даром именно её дона Роза направила.
За оградой его ждали люди семьи Беллароза.
Убийство члена семьи Беллароза, пусть и побочной ветви, пусть в честном поединке, требовало объяснений, но не от обладателя Глаз Предка.
И люди семьи Беллароза ждали его, чтобы пригласить в Вилла Соль-э-Сангве, где уже был готов приём согласно его статусу.
Если же дон Перес откажется принять приглашение Сальво Неро обещал повесить своих нерадивых подчинённых, не сумевших уговорить уважаемого гостя почтить своим присутствием семью Беллароза.
— Сеньор Перес. выскочила из дома Тереза, когда Марио уже садился в машину.
В руке она держала апельсин.
Единственное, что у неё было.
— Просто Марио. улыбнулся он и взял протянутый ему плод.
Солнце, что уместилось на ладони.
Вилла Соль-э-Сангве.
Его встретили так, как встретили бы дона Винченцо Беллароза верни его святые апостолы вновь в наш бренный мир.
Из старших семьи Беллароза не было разве что донны Розы, которая тоном не подразумевающим отказа забрала с собой в Monastero del Riposo Eterno донта Фабио и доннеллу Джулиане.
Вскоре Марио велел представителям Северных Скал покинуть дом.
За ними последовали и Столичные.
За ними Островные.
После сиесты уехал Дон Сальваторе Молот Галло со своими людьми.
Ближе к вечеру была отпущена и вся прислуга.
Ночь в Вилла Соль-э-Сангве встретили три из семей Четверки Солнца и Марио.
И только тогда Сальво Неро заговорил.
И в его устах то, что началось из любви, обращалось ядом, что грозило отравить не даже не Семьи всю страну.
Марио выслушал его.
Потом всех остальных.
Всех, кому было что ему сказать.
А после он снял с груди Глаз Предка и растоптал его.
Furia Vendicatrice открыл огонь.
Вилла Соль-э-Сангве погрузилась в огненный ад.
Monastero del Riposo Eterno.
Дона Роза навещала Марио почти каждый день.
Скорее сама с собой говорила, чем что-то рассказывала.
А говорила она о разном.
О том, что Вилла Соль-э-Сангве решили не отстраивать заново дон Фабио настоял.
О том, что донна Джулиане каким-то чудом за несколько лет сняла большинство вопросов, возникших после гибели глав трёх из Четверки Солнца на территории семьи Беллароза.
О том, что получает письма из столицы: девочки там хорошо устроились, обещали следующим летом заглянуть в гости, навестить.
Когда приедут дона Роза обязательно их приведёт к нему, чтоб Марио мог посмотреть на них какие красивые они стали.
Девочки они быстро растут.
Благодарила за украшение, говорила, что Софии очень понравилось.
Где-то в недоступной людям вышине было горячее, как сердце любого из рождённых этой южной землёй, солнце.
Солнце не знало пощады.
Солнце выжгло не только землю, но и небо, оставив только синеву и молчание.
Молчание, что будет длиться до тех пор, пока в один из дней не придёт тот, кто скажет:
— Вставай, боец, твой бой, твоя война ещё не окончены.
И вновь я прошу тебя сделать остановку.
Возможно, ты уже начал думать, что понимаешь, о чём это я.
Возможно, ты даже уверен, что понял всё.
Возможно.
Я здесь, где вечер, ром и гитара, а ты там, где бы это там ни было.
И я всегда делаю эту остановку.
И говорю одно и тоже.
Всегда.
Не спеши делать выводы.
Не спеши, кричать, что ты всё понял, даже если ты здесь не в первых раз и знаешь, что будет мной рассказано после.
Не спеши.
Не спеши сделай остановку.
Вспомни.
И насладись каждым мгновением.
Вспомни и не спеши.
Не спеши.
Разыскивается!
На должность шерифа человек со шкурой носорога, пуленепробиваемой головой, способный все видеть вокруг себя, бегать быстрее лошади, ничего и никого не боящийся ни в Гадес, ни в Кулидж; человек, умеющий стрелять, как капитан Адам Богардус, и предпочитающий пристрелить перед завтраком четверых-пятерых пьяных дебоширов, чем сесть за стол без подобной утренней зарядки.
Калеб не улыбнулся. Улыбка была для тех, у кого лицо еще слушалось владельца.
Он лишь дрогнул уголком рта с той стороны, которая ещё походила на человеческую. Вторая часть лица треснувшая маска.
Сложил пожелтевший листок пополам.
Еще раз.
Ещё раз.
Сунул за подкладку пончо, туда, где уже лежала книжонка в обложке от Библии и монета, оставшаяся от забытых всеми времён.
Свет, резаный щелями в ставнях, падал на пол полосами жесткими, как тюремные прутья. Одна из них легла на его ногу. Он посмотрел на пылинки, плясавшие в луче, что силился отрезать его ногу.
Не в это раз.
Время.
Высота солнца говорила, что жара пошла на убыль и можно выходить из укрытия.
Калеб поднялся.
Поправил кобуру с револьвером.
По виду армейский Remington New Model Army 1875 массивный, нарочито выставленный на показ. Барабан не родной. Деревянные щёчки рукояти стёсаны и перевязаны сыромятной кожей для лучшего хвата в любой ситуации. Мушка спилена.
Три патрона в барабане всё, что осталось.
Потом проверил и обрез, чья рукоять виднелась за плечом, но не бросалась в глаза.
Двустволка 12-го калибра с прикладом, спиленным до револьверной рукояти. Стволы укорочены до предела. Для надежности перемотан проволокой ещё прошлым хозяином.
К нему было ещё один патрон, в котором Калеб не был уверен.
Наклонился к ножу, что скрывался в сапоге. Не заметен. Не мешает.
Проверил тесак, что приторочен к поясу за спиной. Это чудовище одинаково легко рубило как дерево, так и человеческие кости.
Песчаную сковородку, на которую вышел Калеб, будто сам Сатана калил, чтобы жарить на ней души грешников.
И он сегодня прибавил к тому сомну ещё семерых, чьи тела остались лежать в занесённом почти до крыши песком доме.
Среди тех семерых один, который стоил Калебу револьверного патрона.
Молитва, больше походившая на бормотание, от чего нельзя было быть до конца уверенным обращается Калеб к Истинному или к Сатане, властвующим в этих землях.
Следы на песке, которые постоянно норовят забрать влево, будто одна нога идущего короче другой.
Солнце, уже катящаяся за горизонт, но упрямо отказывающееся выпускать равнину из своих обжигающих объятий.
Сэнд-Крик, как и Кроу-Рок до него, ничего не принесли только стоили двух револьверных патронов.
Ещё один пришлось оставить в том заброшенном доме.
И теперь на Драй-Велл осталось всего три.
А ведь этот Драй-Велл мог тоже мог оказаться не тем, чем пытался казаться.
Драй-Велл.
В город Калеб вошёл вместе с закатом.
Даже не в город, скорее в лагерь выживших на самом краю могилы ли пропасти ли
Один из многих, виденных Калебом.
Постройки жались друг к другу, кривые и низкие, как побитые собаки. Их дерево, облупленное ветром и истрёпанное песком, вздыхало скрипами как будто бы было чем-то ещё живым, но уже умирающим.
Людьми не пахло.
Пахло почти также, как пахло в той выжженной, мёртвой пустыни, что лежала за его спиной.
Лошадиного навоза не было нигде не видно.
Ни собак.
Ни детей.
И можно было бы подумать, что это очередной город-призрак, если бы не песок, что был сметён у дверей, позволяя им открываться свободно.
Если бы не глаза.
Глаза.
Они следили за ним.
Кто из-за стёкол немногочисленных домов не люди, едва различимые пятна.
Кто из теней.
Когда Калеб углубился в город на несколько домов, наконец из тёмного нутра дома появился человек.
О том, что дом намерен выпустить кого-то наружу известили своим скрипом доски, поэтому Калеб заранее остановился и повернулся так, чтобы был виден револьвер на его боку.
— Кто? По какой надобности тут?
Голос был плоским, без тона, подстать скрипу досок дома, который только что выпустил наружу этого человека.
Местного шерифа, если звезда на груди его не врала.
Два револьвера Peacemaker с белыми рукоятями из слоновьей кости предлагали любому, кто усомнится в правомерности нахождения звезды шерифа на груди своего хозяина, подумать ещё раз, прежде чем высказывать своё сомнение вслух.
— Я Калеб. Ищу работу. Шерифа.
В тени что-то закопошилось.
Скрип досок под ногами шерифа.
— Пшёл отсюда. Я
Договорить ему Калеб не позволил всадил пулю в грудь, рядом со звездой шерифа.
Минус один.
Теперь осталось всего два патрона.
Всего два, а он только вошёл в город.
Тело качнулось и упало.
На спину.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
