Герой Кандагара

Как только пекарь восстанавливал пирамидку, кричал магическое: замри! Кто не успевал забежать за черту бросков, тот и становился пекарем.

Атмосфера азарта накалена до предела — смех, радость и тарахтенье пустых жестянок.

Двор напротив был иным. Без карусели, зато здесь царствовала высокая, синяя, с вылинявшими от солнца бортами, детская горка. Рядом стоял уютный деревянный домик для игр, похожий на теремок, с окошками и крылечком. Как и повсюду, тут были стандартные атрибуты любого двора: пара деревянных столиков с лавками, где днем играли в домино, и ряды серых, вкопанных в землю столбов для бельевых верёвок.

Сейчас веревки уже провисали пустые, лишь изредка болталась забытая прищепка, а столбы служили базой в салочках. Ну и пара песочниц, как же без них. Но много дворов не имели вообще ничего, только пара столиков через тротуар. Не всем достался просторный двор. Некоторые упирались фасадами в детский сад. Здесь бельевые атрибуты расположились сбоку домов.

А в садике в кустах шпана чуть постарше резалась в карты. Оттуда донёсся радостный голос:

— Туз червовый! Вмастили! — кто-то на последнюю отбойную карту удачно кинул отбивающемуся под масть.

Садик уже скорее всего закрыт. Вот ребятня и облюбовала себе там место. За забором их не видно.

Я шел сквозь этот шумный, дышащий вечерней жизнью мир, чувствуя его пульс сквозь плотные подошвы кед. И в этом гуле голосов, стуке палок об асфальт, визге на горке была странная, щемящая полнота бытия. Счастливая. Простая, ясная и такая далекая от всех взрослых дел.

Дело уже близится к вечеру. Закатное солнце не всегда видно из-за зданий, но до темноты было ещё далеко.

Вот и гараж Курбета. Я знал только, что он где-то за тем же пятиэтажным домом, где жил Гоша. Тут и гараж родителей Гоши, в этом же ряду однотипных кирпичных строений. Найти обитель Курбета оказалось проще простого, не нужно было даже искать номер. Достаточно было прислушаться.

В двух гаражах ворота открыты. Но с одного звучит Свеча Машины времени. доносились приглушенные голоса, прерываемые резкими взрывами мужского смеха. Скорее всего, это и есть нужный гараж.

Первое, что поразило, это пространство. Гараж превращен в примитивный качалочно-боевой клуб. Воздух здесь пропахший металлом, пылью и машинным маслом. Оно и понятно, водители сливают отработку рядом с гаражами. А сейчас земля нагрелась за день и испаряет в охлаждающемся воздухе все свои ароматы.

Слева, у стены, стояло главное творение — самодельная штанга. Её гриф сварен из толстого и округлого металлического лома, а вместо стандартных блинов на него насажены и грубо прихвачены сваркой массивные железные колеса от вагонеток, почерневшие и шершавые. Рядом лежали гири из свинца, когда-то отлитые в песчаные формы, а потом слегка обработанные напильниками.

У дальней стены висели две груши. Одна вертикальная, длинная и тощая, сшитая из толстого брезента и туго набитая опилками и тряпьём, болталась, как повешенный. Вторая более круглая, похожая на пузатый мяч, висела на уровне плеч взрослого мужчины; её кожура была заплатана в нескольких местах кусками сыромятной кожи.

На стене, аккуратно забитые гвозди. На них висели две пары потёртых боксёрских перчаток, старые и почти протёртые до дыр на костяшках. Ну, и гордость всей этой экспозиции: висящие рядом две пары новеньких битков и пара лап.

Всё расставлено с чётким пониманием дела: снаряды жались к стенам, освобождая центр гаража. Именно здесь, на бетонном полу, испещрённом масляными пятнами, и будут происходить главные события — спарринги. Или нужно будет для этого бегать в посадку. А когда тут движ будет заканчиваться, здесь будет занимать место жига мужа тёти Курбета, которая сейчас сиротливо приютилась под гаражом. На этой белой двойке он ко мне и приезжал. Значит, муж тёти ему разрешает на ней мотаться по делам. Но ещё вопрос, есть ли у него права. Может, он далеко и не вырывается, чтобы не встретиться с гаишниками.

А у мужика может, и выхода нет. И они бы с тётей облегчённо вздохнули и перекрестились, если бы Курбет уехал. Но он может вести себя с ними очень даже хорошо. Если таким людям что-то очень нужно, они бывают добрыми и покладистыми, пока их всё устраивает.

Сейчас вся жизнь гаража концентрировалась ближе к углу. Там, под лампочкой без абажура, висящей на длинном проводе, стоял грубый деревянный верстак, исполнявший роль стола. За ним сидели трое.

В центре, как патриарх, восседал сам Курбет. Двух других крепышей, не блещущих ростом, я не знал. Но скорее всего они младше меня где-то на год. А может, такой вид у них. Не все выглядят на свои года.

Курбет сухой, но порядком подкачанный, в тельняшке, выпущенной поверх спортивных штанов. Его крепкие руки с рельефными мышцами лежали на столе, а перед ним стояла неожиданная для этого места роскошь. Почти полная бутылка молдавского коньяка Белый аист с характерной этикеткой. Рядом три гранёных стопки. Откуда такая диковина в этом мире, где самым приемлемым вариантом считался крашеный спиртовой Вермут или самогон-первач, оставалось загадкой. Может, стыренное со склада, может, выменял на что-то серьёзное. Но факт оставался фактом: бутылка блестела на столе как трофей, символ статуса и особого случая. Возле неё лежала кучка карамели Рачки.

У меня по ходу сегодня день дорогих напитков. Наверное, это так приветливо встречает меня мой новый мир.

Справа от него, смотря на меня с прищуром, сидел чернявый пацанчик с длинными даже для этих времён волосами. В затёртых джинсах, туфлях и тёмно-синей модной рубахе из синтетики. Это он приходил с Гошей и лопоухим днём ко мне, когда они приезжали с Курбетом.

Второй тоже плотный, но лицо более суровое, жёсткое. Озлобленное. Сразу видно, что этот человек выставил свои рога против всего мира. Его лицо, изрезанное давним шрамом от виска к подбородку, было непроницаемо, лишь глаза, маленькие и колючие, как у бурундука, зорко следили за всем вокруг, в том числе и за мной, только что вошедшим в дверь.

— Ооо! Новик пришёл! — Курбет махнул рукой, призывая присоединиться: — Садись! — показал на стул в стороне и достал с полки ещё одну стопку.

Все трое были уже изрядно под парами. Лицо Курбета покраснело, глаза стали влажными и немного расфокусированными.

Взяв стул, я присоединился к компании. А что, мне не привыкать сегодня с друзьями посиделки устраивать. Но только тут были не совсем друзья, это чуяло моё сердце, а интуиция вопила: беги. Но убежать я не мог, потому что надо мной завис дамоклов меч, имя которому Курбет.

Он разлил коньяк по стопкам, когда я взял у стены стул и присел за стол.

— Знакомься... — Курбет показал на длинноволосого. — Это Севка, в простонародье Липучка.

Он протянул руку, мы поздоровались.

— А это... — Курбет взглянул того, что мне показался озлобленным, Саня. Можно называть Кеся.

— А это, — он обратился к пацанам, — Вовчик Новик.

— Да мы знаем его... — сказал Севка.

— Мы сегодня отдыхаем, — глядя на меня, он медленно, с достоинством, поднял свою стопку.

Затем усмехнулся, глядя на нас. Затем взглянул на меня.

— Как ты там говорил? Давайте выпьем за то, чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было!

Звонко хлопнул об стопку Севки, затем об остальные поднятые.

И они втроём опрокинули алкоголь почти одним синхронным движением. Я чуть с запозданием, потому что наблюдал за ними, изучал.

Севка Липучка не особо опасен, хотя вид может быть и обманчив. А вот Санёк... этот способен на многое. Не в физическом плане, а в моральном. Рожа отморозка...

— Детдомовские пацаны, — Курбет взглянул на меня, со стуком поставил рюмку на стол.

Затем помедлив, указал на Санька:

— Этот... он вообще своих родителей не помнит, вернее не знает. Прикинь, рассказывал, что в третьем классе попал в гости к востпитке. Показывает на чайник и спрашивает: А что это такое? Он же всё видел только в стаканах...

— Да бывает, чо... — ответил я. — Как-то мне рассказывали, что девочка москвичка спрашивала у мамы, из чего помидоры делают!

— А Сева... У него отец мать зарубил топором, когда ему было восемь лет. Прям на его глазах!

Повисла неловкая пауза. Я взглянул на Севку. В нём ничего не дрогнуло. Он это уже пережил в своей душе много раз.

— Ладно... — нарушил тишину Курбет. — На чём мы остановились? А... вот! В общем, бегут по полю быки. Стадо такое здоровенное! Земля дрожит, пыль за ними столбом. В конце поля стоит заяц на задних лапах. Переднюю подымает...

— Стоять!

Стадо по тормозам. Смотрят на зайца удивлённо. Заяц спрашивает:

— Крутые есть?

Быки между собой: есть крутые, крутые есть?

— Нету, — отвечают.

— Тогда скинулись по рублю, и побежали дальше!

Скинулись, значит, быки по рублю, да и побежали. Потом опомнились, стали возмущаться. Какой-то заяц их будет доить! Решили пойти к волку. Пожаловались на косого. Волк им говорит:

— Завтра по полю бежать будете, меня позовёте.

Бегут они на следующий день. Волк позади стада зашифровался.

Заяц снова на пути:

— Стоять! Крутые есть?

— Я крутой! — волк запрыгнул быкам на спины.

И тут из-за куста выходит медведь и отодвигает зайца в сторону:

— С крутых по червонцу, с остальных по рублю! И... побежали дальше!

Пока мы смеялись, Курбет разлил по стопкам остатки коньяка. Поднял свою.

— Давайте же выпьем за то, чтобы мы были медведями!

Чокнулись, выпили...

Курбет крякнул, с наслаждением выдохнув коньячные пары, и поставил стопку на стол с таким видом, будто только что совершил что-то важное.

— А вот ещё! Медведь траву посадил, — продолжил он. — Выросла трава хорошая прехорошая. Уже пора урожай собирать. А тут довелось в его владениях зайцу пробегать. Увидел он это дело, пошевелил в раздумье ушами и побежал домой за косой и мешком. Приволок это всё. Но перед работой решил курнуть. Забил себе дудку, пыхнул и усердно принялся за работу. Идёт медведь, смотрит, а заяц его траву косит! Афигевший от такой наглости медведь берёт дрынок небольшой, чтобы зайца не убить. Подкрадывается сзади и хрясь его по затылку! Заяц головой помотал:

— Во гребёт!

И дальше косит. Медведь его ещё раз хрясь по затылку! У зайца ноги подкосились, зашатало, и он бормочет:

— Не спать! Не спать! Косить! Косить!

Мы заулыбались, я не особо.

— Вован, а ты анекдот расскажешь? — он уставился на меня. — Только не старьё!

Что им рассказать? Пожалуй, из девяностых анекдотец закину. Уж точно для них не старьё.

— Легко! — отвечаю. — Короче, мужик пришёл домой такой смурной, жена спрашивает: что случилось. Он молчит. Есть насыпала, он сидит смотрит на тарелку.

— Да что случилось?

— Знаешь? Я с тобой прожил пятнадцать лет, а только сегодня узнал, что женщина в постели стонать должна.

— Тююю... Какие проблемы! Я могу и стонать, если что!

— Правда? — встрепенулся муж. — Тогда сегодня вечером и попробуем!

Вот легли они, лезет он к ней.

— Что, стонать? — спрашивает она.

— Нет! Ещё рано!

Раскочегарился он...

— Что? Стонать?

— Давай!

— Ойё... ёй! Когда ж та зарплата!

Пацаны захихикали.

— Не слышал! — Курбет улыбался.

— Привет! — раздался от входа голос Гоши. Он в спортивном костюме и тоже в кедах. Но у него они какие-то цивильные.

— Ооо! — протянул Курбет. — Все в сборе! Проходи приземляйся!

Поднырнув за стол, он вытащил ещё одну бутылку молдавского коньяка. Стопку потянул с полки. Больше там тары не было. Значит он планировал сегодняшнюю встречу и знал, сколько человек будет.

Разлив горячительное по стопкам, он поднял свою.

— А мы тут анекдоты рассказываем... Празднуем! И давайте выпьем! За братство! Наше братство!

Пришлось чокнуться и выпить. Из нас трезвый был только Гоша. Мы же уже вчетвером были соловые. Эта троица набралась тут ещё до моего прихода, а у меня старт со стадиона. Двадцатилетний Андрюхин коньяк неплохо мозги прошибает, особенно недавно трушенные.

— Вот, смотрите! — Курбет показал рукой пространство гаража. — Мы втроём старались, делали это всё. Правда, пришлось тут кое-кого припахать на сварку. Вон, ещё аппарат стоит!

А там стояла такая бандура, будто хорошая тумбочка на колёсиках, одной меди в ней килограмм пятнадцать, не меньше. Насколько технологии в наше время шагнули вперёд, я просто диву давался.

— Сегодня мы, конечно заниматься не будем. — он обвёл всех взглядом и слащаво улыбнулся. — посидим, а потом поедем к девкам. Есть у меня парочка злачных мест.

— Да... неплохо бы сегодня! К девкам! — Кеся демонстративно потянулся, не спеша встал. — Пошли покурим!

— В гараже не курить! Это зона спорта теперь! — распорядился Курбет. — И вообще, курево в сторону с завтрашнего дня! В вашей жизни это будет новый день!

Из некурящих были только Курбет и Гоша, поэтому я с детдомовцами пошёл подымить.

— А вы давно Курбета знаете? А как звать его вообще? — спросил я, выпустив дым.

— Месяц где-то, — на подходе ответил Севка. — Уже успели скорешиться нормально! А имя мы спрашивали... Он говорит: называйте меня Курбет и всё!

Ага, нашли кореша... От такого валить нужно, и подальше. Хотя... Пацаны с детдома, там они жили в жестоком мире. Вот и тянутся к сильному. А вот куда этот сильный их заведёт, не понимают. Хорошо сегодня, бабки есть, да и ладно.

— Нормально! Резко бей двоечку! — послышался из гаража голос Курбета. — Не чувствую силы в ударах!

Курбет, собранный и непробиваемый, выставил вперед боксёрскую лапу, держа на уровне лица.

Гоша, пружиня на ногах, уже заносил руку для удара. Его плечо рванулось вперед, и в следующее мгновение двойка — два хлестких, пролетевших в воздухе удара обрушилась на боксёрскую лапу. Шлепок кожи о кожу разлетелся по гаражу.

— А ты покажи, как бьёшь, — он посмотрел на меня, когда я возвращался в гараж.

— Я тебе говорил, что после сотрясения нельзя резких движений делать. Нужно отдохнуть хотя бы недельку.

— Что ты носишься как чума со своим сотрясением? — раздражённо сказал он. — А если к тебе доклепается кто сейчас? И будет бить по башке или чмырить? Ты тоже будешь ему рассказывать, что тебе надо мозги лечить? Просто двойку пробей! В лапу!

Ударить по лапе было в тысячу раз проще, чем ввязываться в спор. Курбет нависал надо мной невидимой глыбой, его молчаливое давление висело в воздухе тяжелее любой львиной лапы.

Я чувствовал, как съеживаюсь внутри, теряю уверенность. Здесь я больше не был сам себе хозяин. Один резкий шаг, одно неверное слово, и всё могло полыхнуть. А это плохо кончилось бы для меня. Для него же всего лишь ещё одна тренировка, и плюс, пресанув меня, он бы поднял авторитет перед остальными.

Весь этот комок бессилия я вложил в удары. Короткий шаг, резкий выброс кулака. Левый прямой глухо шлёпнул по набитой кожe. Правый, без паузы, врезался следом, заставив упёртую лапу дрогнуть.

— Неплохо! — одобрительно хмыкнул Курбет. Он легко провернул лапу у плеча, подставив её под хук. — А теперь боковой!