Фантасмагория. Щит

— Не знаю, — добродушно ответил Андрей Васильевич, опустошая маленькими глоточками очередной бокал, — но уверен, что реализованная топология ДНК мало влияет на нашу логику.

— А что вы можете сказать о недостаточности мыслить одномерно-линейно?

— Только то, что мне не вполне понятно, что вы хотите у меня спросить.

Михаил Яковлевич явно почувствовал себя не в своей тарелке. Андрей Васильевич отрезал себе маленький кусочек гуся и отправил его в рот. Ел он, как заметил Валентин Николаевич, чрезвычайно мало. Зато пил за десятерых. Не каждый человек смог бы за день выпить столько воды, сколько за вечер Андрей Васильевич влил в себя вина. При этом — ни одного симптома опьянения. Лишь большие оттопыренные уши налились малиновым цветом.

— Я, пожалуй, поясню вопрос, как я смог его понять, — сказал Василий Иоаннович. — Для нас любой человек либо самостоятельная личность, либо маленький винтик общества. В первом случае мы восхищаемся человеческой уникальностью и неповторимостью — каждый, мол, особая Вселенная. Во втором случае говорим о потребительской корзине, среднем трудовом стаже, среднедушевом доходе и так далее. Но одновременно думать о человеке как об индивидууме и как частичке общества мы не можем.

— Ну и что? — с улыбкой спросил Андрей Васильевич.

— В физике, не к столу будет сказано, свет либо корпускулы, либо волны. Помыслить о нем одновременно как о волнах и частицах мы тоже не в состоянии.

— Да бог с ним, со светом вашим.

— Вот и возникает вопрос: велика ли роль такой ограниченности нашего мышления? Многие, если не все, наши абстракции при более внимательном рассмотрении оказываются не одномерной величиной, а вектором. И мы совершенно не представляем, что делать с этим вектором как с целостностью. Но и это еще не все: вряд ли достаточно оперировать в уме только этими векторами, надо бы еще уметь отслеживать, как одна их компонента усиливает или уменьшает проявления другой. А что, ежели у высоких абстракций не две-три, а бесконечно много различных ипостасей? Как тогда обращаться с ними?

— Не знаю, — с улыбкой ответил Андрей Васильевич, — для меня гораздо важнее то, что вино в этом доме великолепное.

Сидящий на другом конце большого стола Ламах наклонился к уху Натана Михайловича и что-то прошептал. Валентину Николаевичу захотелось услышать, и он услышал.

— Железный старик, — сказал Ламах, — абсолютно непрошибаем.

— Ничего, — успокоил его Натан Михайлович, — вода камень точит.

— Наверное, вас не особо трогают все мои рассуждения о горизонтах и тупиках науки? — огорченно спросил Львович.

— Почему — не трогают? Интересно вас послушать. Как я уже говорил, по моим ощущениям вы во многом правы. Однако жизненный опыт не дает мне забыть одну народную мудрость: не плюй в колодец. В конце концов, и продолжительностью, и духовной насыщенностью, и комфортом жизни мы обязаны науке. В связи с чем копание в ее недостатках можно сравнить с выискиванием пятен на солнце. Занятие интересное, может быть — даже полезное, но, сами понимаете, не совсем этичное.

Львович, разгоряченный выпитым сверх его допустимой нормы вином, бросился дополнять. И не ясно было, то ли возражал, то ли соглашался. Василий Иоаннович внес свою лепту в дискуссию. Михаил Яковлевич пустился в пространные описания проблем отбора рукописей на научно-популярные темы...

После гуся пили кофе с малюсенькими ореховыми пирожными, облитыми коньяком и обожженными открытым огнем. Продегустировали заморские ликеры из батареи выставленных разнокалиберных бутылок.

Валентин Николаевич покидал гостеприимный дом вместе с Андреем Васильевичем. Когда за ними закрылась входная дверь, бравый генерал, чуть пошатнувшись, достал из нагрудного кармана пиджака визитку.

— Возьмите вот, — сказал он, — звоните при малейшей нужде.

— Спасибо. До сих пор у меня вроде бы никакой нужды не возникало. Я как-то не привык... досаждать занятым людям. Знаете ли, не мой это стиль.

— А с чего вы решили, что я имел в виду вашу нужду? Это я весьма и весьма заинтересован в таких людях, как вы. Так что если хотите помочь мне, стране, народу — звоните. А пока — до свидания.

— До свидания, — растеряно сказал Валентин Николаевич, наблюдая, как Андрей Васильевич неуклюже забирается в служебную машину. В ту минуту он уже знал, что у них впереди долгие годы совместной работы и в определенной степени дружбы — с учетом разницы в возрасте и общественном положении.

Выгоняя легкий хмель, от метро до дома Валентин Николаевич пошел дальним путем, обходя целый квартал. Вспоминал услышанное у Натана Михайловича. Заметил, что некоторые попадающие навстречу люди окружены светящимся ореолом. Не все — каждый шестой-седьмой. Раньше он этого не видел. Несомненно, у него появились способности, не наблюдаемые ранее — умение сосредотачиваться, с огромной скоростью проглатывая незнакомый текст, необычайная острота слуха, когда он этого захочет, внезапно возникающие знания... Откуда, почему? А еще странные сны...

Причина может быть одна — влияние загадочных пластин Павла Захаровича. Дома первым делом посмотрел, на месте ли они.

На месте. Тихохонько лежат себе в холщовом мешочке, мешочек в портфеле, портфель на антресолях. Никто не войдет к нему, тем более не будет лезть наверх, копаться в ненужных вещах.

И все же Валентин Николаевич решил перестраховаться. Обернул мешочек старой газетой и положил на дно ведра, стоящего под раковиной на кухне. В нем он хранил запас картошки. Купленный ранее картофель насыпал сверху, положил пакет лука и моркови.

Надежно спрятав драгоценность, пошел спать — завтра с утра на работу. Закончился его маленький отпуск.

13. Надо познакомиться с этим Склеивателем, твердо решил Валентин Николаевич и с приходом сна сразу направился к дальнему источнику света. Приблизившись, разглядел избушку, притулившуюся к основанию маяка. Точь-в-точь как жилище того старичка, что в незапамятные времена привечал их на болоте.

Давно, когда Гена еще не ходил в школу, у них в войсковой части цвела своеобразная традиция — в одно воскресенье осени все офицеры, свободные от дежурства, их жены, дети и прочие родственники, оказавшиеся в гостях, выезжали на болото за клюквой. Командование выделяло транспорт, политотдел заботился о полевой кухне и массовике-затейнике, по совместительству бывшим старшим по выезду, дабы естественное возлияние горячительных напитков не перерастало в коллективную пьянку с драками и оставлением отдельных участников на болоте.

Стоило отойти подальше от их обычной стоянки, державшись по кромке озера, можно было выйти на спрятанную от нескромных глаз полуизбушку-полусарай-полуземлянку местного бомжа. Возраст его был неизвестен, но велик. Местные утверждали, что родовая изба его сгорела вскоре после скоропостижной смерти жены, и с тех пор — поди ж, второй десяток лет — он жил вдали от людей на болоте.

Имел он длинную окладистую бороду сероватого цвета — то ли от грязи, то ли от появившейся, но впавшей в анабиоз седины. Ростом не вышел и не шибко широк был в плечах. Передвигался мелкими шажками, но мог пройти много километров по бездорожью. И зимой, и летом ходил в телогрейке, в сапогах и шапке-ушанке, в холода натянутой на уши, в жару — прилепленной к затылку. Пенсию вроде бы получал, но основной доход имел от продажи собранной на болоте клюквы. Рад был любому гостью, предлагая бартер — клюкву или сушеные грибы за тушенку, буханку черного хлеба или пачку чая. Не брезговал взять и банку сгущенки, однако ценил ее невысоко. От прочих консервов и алкоголя отказывался, возмущенно махая руками. Он вообще говорил крайне неохотно, предпочитая язык жестов.

Как старику удавалось выживать в суровые зимние холода и в дни весенней распутицы, оставалось только удивляться.

Смотритель маяка был его точной копией. Встав рядом, Валентин Николаевич невольно проследил за его взглядом. Страдальчески сморщившись, тот разглядывал изображение Земли, на котором возникали яркие вспышки.

— С пробуждением, Великий, — приветствовал Валентина Николаевича старик, — прошу в избу. Будем пить чай.

Настораживающее обращение. Возьмем на заметку.

— Спасибо за приглашение. Вы, как я понимаю, здешний... э... Склеиватель?

— Исполнял я эту функцию. Есть претензии?

— Нет, что вы. Какие могут быть претензии!

— Желаешь занять мое место?

— Нет-нет, ни в коем случае.

— Так проходи.

Валентин Николаевич вошел в избушку, наполняясь воспоминаниями давно минувших дней.

Низкий потолок. Проконопаченные белесым болотным мхом стены из гнилых бревен. Вместо окна узкая щель. Лавки вдоль стен из потемневшей от времени древесины. Самодельный грубо отесанный стол, на котором пыхтел блестящий самовар, стояли чашки с блюдцами, корытце с вареньем, распечатанная пачка печенья.

У порога, помнится, рядом с грязным цинковым ведром стоял самодельный веник. О, он и сейчас там стоит.

— Что, вспоминаешь?

— Вспоминаю... Не может быть такого!

— Не может, конечно. Избушка, как и все прочие окружающие материальные предметы — это моя реконструкция. Можно сменить обстановку.

Валентин Николаевич ощутил себя возлежащим на низкой кушетке. Вроде бы опирался он на локоть левой руки, а в правой держал чашу с вином.

— Так лучше? — участливо спросил старичок.

— М-м... не знаю... Почему я не вижу самого себя?

— Не желаешь, наверное, — тут же Валентин Николаевич увидел свои голые ноги, высовывающиеся из-под странного одеяния. Вероятно, эту его одежду следовало бы называть туникой — именно таким он представлял себе наряд древних греков и римлян.

Туника Валентина Николаевича была богато орнаментирована. Золотая чаша оттягивала руку. Сзади стоял мальчишка с опахалом.

— Лучше как было раньше, — пробормотал он, и тут же увидел себя облаченным в старую полевую форму без погон, на ногах — бахилы от списанного химкомплекта. Сидел он на скрипящем стуле за прежним столом и держал в руке пустую надтреснутую чашку.

— Какие-то дурацкие сны раз за разом начали меня обуревать, — сказал Валентин Николаевич. То ли жалуясь сам себе. То ли старику, протестуя против его экспериментов.

— Какова жизнь — таковы и сны.

— Жизнь — это реальность, а сны — иллюзия. Плохой сон можно забыть, словно его и не было. А от жизни некуда деваться.

— Сны не менее реальны, чем окружающие материальные предметы, — возразил Склеиватель. — А иногда даже более реальны. Зачастую важнее событий, происходящих наяву, с телом.

Валентин Николаевич не стал спорить.

Однако вопросы у него остались. И было их великое множество. Не жеманничая, положил на печеньку ложку голубичного варенья и отправил получившийся бутерброд в рот, запив глотком крепкого, пахнущего болотными травами чая. Не спеша прожевал и спросил:

— Почему ты назвал меня Великим?

— Мощи в тебе много.

— Как-то неловко я себя чувствую... не по чину...

— Пожалуйста, буду величать тебя Новым. Согласен?

— Новым — лучше. А почему тебя называют Склеивателем? Что ты клеишь?

— Альтернативные реальности.

Слова, абсолютно не вязавшиеся с обстоятельствами и внешним видом хозяина.

После варенья во рту осталось приятное, чуть горьковатое послевкусие. Почему использована голубика, понятно: сорная ягода, быстро портится, мягкая, много ее из болота не унесешь. А клюква долго хранится.

Решив ничему не удивляться, Валентин Николаевич попросил:

— Объясни.

— Твой материальный мир движется по множеству параллельных путей. Чем больше их собрано в пучок вокруг какого-то одного, тем выше его реальность. Я повышаю значимость пути, по которому идет твое человечество.

— Э... какие еще параллельные пути?!

— Ты же изучал в институте квантовую физику. Вспомни: каждая квантовая частица находится сразу в нескольких состояниях и принимает одно из них только после специального воздействия. По гипотезе Эверетта, в результате этого мир разделяется на несколько параллельных реальностей, в каждой из которых выбранная частица получила свое конкретное состояние.

— Помню я обсуждения той безумной теории. Количество ветвящихся миров не поддается воображению. Но поскольку никакого взаимодействия между параллельными реальностями не обнаружено, как его ни искали, в конце концов, если я не ошибаюсь, теория Эверетта признана неправильной.

— Что-то верно у вашего Эверетта, что-то — нет. Мир действительно ветвится. Но не при квантовых взаимодействиях, а при сознательном волевом усилии.

— Во как... По волевому усилию, а не по объективно действующим физическим законам... Боюсь, приняв твое предположение за рабочую гипотезу, можно встретить не одно логическое противоречие.

— Любой парадокс всего лишь свидетельство ограниченности ума. Но не будем сейчас вдаваться в философию. Не время и не место. Учти, однако, что любой физический эксперимент ставится сознательно. Сознательно обдумываются и все экспериментальные факты.

— Ладно, не будем углубляться в сложности. Продолжай свои пояснения.

— При желании мировую линию можно разделить. А можно и соединить несколько их в одну. Склеить. И в результате получить мощную ветку, к которой будут прилепляться прочие робкие ответвления. Этим я и занимаюсь.

— Каким именно образом? Как ты это делаешь?

— Захочешь — поймешь. Все в твоих руках.

Валентин Николаевич, озадаченный, молча пил чай.

— Ты обратил внимание, что при твоем приближении ко мне на Земле произошло несколько ярких вспышек?

— Да, обратил. Что это?

— Глобальная ядерная война, развязанная в иной реальности примерно в то время, когда началась технологическая фаза развития твоей, человеческой цивилизации. Я пытаюсь влить тот неприглядный мировой отросток в ваш, человеческий. В тот, где этой войны не могло быть. Однако следы ядерных катаклизмов на теле планеты останутся, словно шрамы. Например, сохранится Глаз Африки, что на юго-западе Сахары. Слыхал о нем?

— Нет, ничего не читал.

— Значит, еще не пришло его время. Еще поизобретают его исследователи различные нелепицы о его естественном возникновении.

— М-да... — Валентин Николаевич не знал, как себя вести. Принять слова старика за истину не было сил. Оставалось либо сделать вид, что веришь в сказанное, либо возмутиться и закатить скандал. Впрочем, разумнее пока повременить с выбором позиции.

— В прошлое свое пребывание в э... в здешних местах, мне показалось, что на территории Австралии происходили масштабные работы. Срезались горы, перерабатывались минералы, насыпались пустыни. Это происходило в действительности или мне показалось? Также ко мне подлетал некий Петя. Это сон или в самом деле он существует?

Старик поморщился.

— Неоднократно и в разные времена добывали всякие пришлые чужаки на Земле нужные им вещества. Я им особо не препятствовал: делиться надо. И Пете твоему не запретил спускаться в Антарктиде, коли ты разрешил ему взять пробы. Кстати, тот мирок, в котором Петя образовался как разумное существо, давно накрепко связано с твоим человечеством. Поинтересуйся, сколько всего у вас написано про летающие тарелки и прочие энэло.