Он постоянно искал всевозможные справочники по ремеслам с упором на старинные методы и инструкции как сделать из ничего нечто. Краски, сплавы, клеи, да как элементарные валенки изготовить или пуховые платки вязать! Думаете так просто? А чего не додумались в древности.

— В книжке вместо закладки письмо было. Еще в старой орфографии с ятями, но времен гражданской войны. От кого к кому я так и не понял, начало оторвано. Но четко даны приметы семейного достояния. Так и написано. Шансов найти нечто было мизер, но почему не посмотреть? Вот там и съездил на удачу. А оно есть!

— Это герб, — сказал отец, водя пальцем по полустертым линиям резьбы. Она такой и была с самого начала. Вещь и тогда старинная. — Надо бы проверить чей. Может и про клад нечто узнаем.

— А какая разница кому прежде принадлежало? — трезво спросила мать, примеряя у зеркала серьги. — наоборот, еще найдутся хозяева и потребуют вернуть.

— Ерунда. Через сто лет они могут сколько угодно предъявлять претензии, но украшения с настоящей историей могут стоить дороже, чем просто побрякушки. Я должен сначала выяснить.

Через три дня, которые Никита честно просидел дома, изображая сторожа сокровищ и даже начал писать в интернете очередные приукрашенные мемуары попаданца в прошлое (настоящая жизнь вовсе не бесконечные приключения), отец прискакал счастливый. Он определил герб и выяснил, что барыня была княгиней, исчезнувшей в пресловутом 1812г, вместе с той самой шкатулкой, в которой лежали сокровища семьи. А один из хороших знакомых, работающих в музее, дал наводку с кем говорить по поводу продажи клада.

Их не кинули. Достаточно удивительно. И не пришли люди в погонах отбирать в государственные закрома. Как минимум один из покупателей оказался как раз из этих самых товарищей, которые простым людям совсем не товарищи. Делиться с кем-то ему не улыбалось, но слушок пополз по Москве и подтянулись серьезные коллекционеры.

В итоге их семью крупно нагрели. Они получили, в лучшем случае, треть от стоимости драгоценностей. Посредникам тоже надо было отдать с уже продажной цены, но это все ж лучше, чем четверть от веса, которое обещало государство или люди с паяльником, угрожающим засунуть известно куда. В итоге хватило на две хорошие квартиры и еще три похуже, а также серьезный депозит в банке на будущее. Отец плюнул на работу и засел за диссертацию. Сдавать те самые квадратные метры похуже, оказалось прибыльней вбивания в головы тупым школьникам важных дат. Мать тоже поднялась на ступеньку выше в своем банке. Не зря продала начальнице старинный перстень, не загибая цену. Может деньгами взять и правильней, но она пока не собиралась уходить и зам начальником отдела быть не так плохо.

Никита одно время всерьез боялся, его теперь с новой силой окружат заботой и не выпустят из-под присмотра, однако у них нашлись занятия поинтереснее. Это не означало, что на него полностью забили, однако вторая хорошая квартира в центре предназначалась для сына. Они все ж идиотами не были и дали определенную свободу. Кстати говоря, ремонт делал и мебель выбирал самостоятельно. Немного Ира помогла, но больше заочными советами. В любом случае, жизнь налаживалась и стала заметно комфортней. А живя отдельно меньше шансов вляпаться по-глупому, не вспомнив очередную ерундовую мелочь.

Он достаточно быстро просек ситуацию с забросами: ладно, когда вернулся через несколько дней, как сейчас. А когда годы проходят на той стороне? Ни черта ж не помнишь по возвращении. С кем и о чем договаривался, к примеру. Или куда идти нужно. Какая, реально, учеба в таком положении? Он фактически только числился в универе, появляясь там от случая к случаю и держась исключительно благодаря отцовским знакомствам. Хорошо хоть в армию не загребут, хорош бы он был там, лупая глазами на соседа по койке или офицера после очередного многолетнего заброса. А кто это такой и фигли ему надо?

Завел дневник в компе и старательно фиксировал все происходящее каждый день. При возвращении тщательно проверял последние дни здешней жизни. А залезть в его записи родители, при всем желании, не смогли бы. Запоролено на совесть, но так, чтоб сам помнил по первому забросу.

Глава 7.

Очередной заход.

Когда открыл глаза и в очередной раз увидел чужой потолок захотелось выматериться. Ну, не лежала с самого начала душа к поездке в город-расчлененку, но ведь совсем недавно был заброс и понадеялся на обычный 'авось'. И ведь сто раз зарекся куда-то ездить. Дал себя уговорить Ире на отдых в выходные. Ей хотелось спокойно пожить хоть иногда, не отвлекаясь на вечные рабочие проблемы. Почему не пойти женщине навстречу, если ничего не стоит. Вот и вляпался, в очередной раз.

Никакой закономерности в сроках между забросами он так и не вычислил. Безусловно, совпадало с сильной головной болью, однако могло и с ней ничего не произойти. Некая связь присутствовала, но кроме уверенности, что дело в его мозгах, толком сказать нечего. Открываться кому-то из врачей меньше всего хотелось еще и поэтому. Даже если поверят, это исследования на многие годы без малейшей гарантии на хороший исход. С другой стороны, не так уж и плохо прожить несколько жизней. И не в мечтах, а реально.

Доказательства, что это прошлое, а не бред больной башки или даже параллельный/альтернативный мир он после найденной шкатулки с драгоценностями имел твердое и давно не сомневался, хотя и прежде был уверен, после застреленного Меншикова. Из учебников его времени он исчез и про важнейшего птенца гнезда Петрова мало кому известно нынче. Нашлись и без него специалисты по выполнению царских указаний и беззастенчивому воровству. Может что изменилось в истории, но точно не кардинально. Но это еще и нехороший намек о возможности на вмешательство в прошлое. Просто где-то в глухой степи угрохаешь тамошнего кочевника, никто и не заметит. А вот чем ближе к настоящему, тем опаснее трогать заметные фигуры. Неизвестно во что выльется.

Проблема была, что носило без признаков системы. Двадцатый век подвернулся лишь однажды, но там и осмотреться не удалось. Зато в старину регулярно залетал. Пахать землю всю оставшуюся жизнь остался лишь однажды. И то, закончилось нехорошо. Обычно долго не задерживался. Стоило осмотреться и уходил. несколько раз совсем неудачно. То медведь-шатун напал, то в жертву принесли какие-то уроды, а однажды и вовсе в болоте утонул. Так то, оказалось еще ничего, когда тебя на копье накалывают. Бывают крайне неприятные смерти.

Гораздо хуже, когда отловили и продали в рабство то викинги, то местные деятели. Потом еще и перепродавали, порой достаточно далеко. Все ж кузнец он был по тогдашним меркам настоящий. Еще хорошо не девка красная, а то б вышло неприятно. А так, в конце концов, зарезал охреневшего хозяина, а потом от его родичей побегал по лесу, пока не догнали и зарубили, потеряв двоих. Убивать он давно научился, не раздумывая и всерьез веселился, когда попадались в книгах страдающие по данному поводу. За ним и в родном мире числился покойник. Случайно вышло, но садиться за превышение самообороны настроения не было и моментально дал деру. Главное не попадаться.

Важно, что на выбросах он не оказывался за тридевять земель. Специально изучал обстановку, топографию с прочей географией. Хотя местность из-за деятельности человека менялась, всегда где-то в районе места сна в окружности километров в 10-15, не свыше, очухивался в новом теле. Мало того, дважды в одной деревне, хотя и с заметной разницей в несколько столетий. Он просек это быстро и практически никуда не ездил. Янычар так и остался исключением до сегодняшнего дня.

Свет электрический. Уже хорошо. А вот обстановка всерьез напрягала. Во-первых, болел живот. Сильно болел. Во-вторых, лежал он в немалых размерах палате, с несколькими кроватями, на которых стонали и ворочались мужские фигуры. У ближайшего тела сползло одеяло и прекрасно видно окровавленные бинты при отсутствии ноги до колена. К гадалке не ходи — госпиталь. Поскольку Питер, на выбор первая, вторая мировая и финская война. Ну не японская же, не станут возить так далеко.

Вот на пулеметы ходить в атаку пока не доводилось. Тяжелые орудия тоже не особо приятно, но кто стоял под ядрами и лез на крепостные стены, уже не особо страшно. Тем более, погибнуть он не боялся. Подумаешь. Не в первый раз. Страшно было умирать, мучаясь от боли или жить инвалидом. Посидел однажды у церкви, прося милостыню. Долго не выдержал. Зарезал очередного надутого от важности собственной персоны козла и был забит его прихлебателями. Зато быстро все закончилось. Суицидником он не был, а так жизнь закончить даже неплохо. Надолго запомнят.

Потянул свое одеяло и на радость обнаружил наличие ног, да и всего остального. Живот, правда, замотан бинтами, но кровь не наблюдается. Попытался сесть, но вышло нечто неудачное. Плюхнулся назад, невольно захрипев от стрельнувшей боли. Моментально пара голов повернулась к нему и почти сразу подбежала медсестра. Никем другим крепкая бабенка с лицом в оспинах и белом фартуке с красным крестом, а также специальной наколке на голове, просто быть не могла. Почти наверняка первая мировая. При советской власти таких изысков не водилось, могли в халате и ватнике гулять по палатам. Уже неплохо.

— Пить, — прохрипел.

— Нельзя тебе пока, — сказала она деловито, — только губы смочить. Вот, пососи ватку пока, а я за врачом сбегаю.

— Ну ты даешь, — сказал сосед без ноги громко, когда она улетела. — Два дня без сознания в горячке, все думали переведут в нижний зал. А тут взял и заговорил.

Говорил он полностью понятно, что изрядно радовало после парочки предыдущих случаев, но с каким-то странным акцентом.

— Нижний? — переспросил, на всякий случай коротко.

— Безнадежных туда отвозят. И они не возвращаются.

Тут первый контакт прервался появлением благообразного дядечки в белом халате и пенсне с золотой оправой, окончательно подтвердившего догадку. Все ж позже очки использовали, если не считать оригиналов вроде пресловутого Берии. За ним следовали уже знакомая сестра и высокий, худой тип с буйной шевелюрой, глядевший тоскливыми семитскими глазами.

— А вы говорили не оправится, — довольным тоном произнес доктор в пенсне, обращаясь ко второму. Когда человек хочет жить — медицина бессильна, — и сам же засмеялся собственной шутке. — Как себя чувствуете, батенька?

— Слабость, — послушно доложил Никита. — Живот болит.

— Сильно?

— Ну, так...

— Позвольте осмотрим, — и вовсе не дожидаясь не требующегося разрешения сбросил бесцеремонно одеяло.

Какое-то время его тело щупали, простукивали, потом сняли повязку, намочив предварительно, но все равно приятного мало.

— Вы счастливчик, батенька, — говорил доктор, проводя свои манипуляции. — Трижды. Пуля прошла насквозь, причем, очень похоже, умудрилась ничего важного не зацепить. Потом до вечера валялись на поле, на ветру и на снегу. А когда нашли вас, как раз санитарный поезд подошел и вы туда попали. Как бы не относится к нашей царской власти...

— Аверьян Петрович, — кисло сказал патлатый. Ему явно не требовались многочисленные уши раненых при подобной пропаганде. Зато Никита мысленно поставил себе высший бал. Правильно вычислил время.

— Она наладила неплохую систему и тяжелораненых не оставляют в полковых госпиталях, где почти наверняка, без надлежащего ухода, отдадут богу душу. Лизонька, — медсестре, — принесите все для перевязки. Это я как специалист говорю, — возвращаясь к монологу. — Заканчивайте, Зиновий Моисеевич, — потребовал у второго доктора.

Тут позвучало нечто на латыни, которая Никите сроду не требовалась и он не интересовался изучением. Впрочем, одно слово он понял без перевода.

— Не надо морфия, — резко сказал.

— Выдержите? — заинтересовано посмотрел патлатый.

— Не настолько болит.

— Как угодно. Тем не менее, если терпеть боль не сможете, обратитесь к сестре. Я запишу в карточку.

Руки у него были умелые,

— Спасибо, доктор. Только если сам попрошу. Доктор, — когда они намылились уходить, — какой день сегодня?

— 18 октября, голубчик.

И не спросишь, какой год. К психиатру отправят.

Через неделю он встал и покрываясь потом прошел несколько шагов. Слабость жуткая, но ничего удивительного. Главное в животе все хорошо и он уже мог нормально есть и гадить. До туалета ходить было не близко, но через пару дней, под одобрительное бурчание нянечки дошел и с огромным облегчением обнаружил там самые натуральные унитазы, а не дырку в полу. Сесть орлом было б тяжелой задачей. Раиса зашла за ним следом, ничуть не стесняясь сидящих и стоящих там мужиков, расшугивая их с пути Никиты. Заодно обругала за курение, именно за этим и собирались, в палатах дымить запрещалось и кто мог шкандыбал сюда. В результате дым стоял столбом и голова даже закружилась.

Эти ощущения были хорошо знакомы. Никита, в принципе, не курил. Какой смысл, если при очередном забросе табака не найти, его еще не завезли через океан. То есть отказался чисто из ума, а вот здешнее тело привыкло к никотину и не прочь продолжить. С наркотой вечно такая история. Можно вычистить кровь, сознательно отказаться, но память порой напомнит ощущения и потянет всерьез. Он потому и морфия испугался. Неизвестно сколько и как долго кололи. Уж про всякого рода обезболивающие он знал побольше иных докторов.

— Огромный успех, — сказал, придерживаясь за стену Никита, которого теперь звали Данила Александрович Астахов. — Можно меня уже не сторожить, не свалюсь.

— Положено, — сказала она, как всегда максимально лаконично. Как подозревал из-за нежелания демонстрировать сильнейший акцент.

Если медсестры были не просто русские, но и за редким исключением с образованием, частенько еще и дворянки, имели право ставить уколы, делать перевязки и записи в истории болезней, то вторая категория — нянечки, занимались грязными делами. От мытья полов, до 'уток' и стирания бинтов. И среди них попадались самые разные типажи. Данная баба вполне могла сойти за уменьшенную статую свободы. Рост под два метра, плечи, как у штангистки, руки в мозолях. Не просто деревенская, а и коня на скаку способная остановить. Но что сходу наводило на определенные мысли, была она не просто блондинкой, а какой-то белесой, да и рожа рябая. Отнюдь не красавица. Его давно занимала идея, что она вовсе не Рая, а Райли или какая Рийкка. Мало что ли вокруг Питера чухонцев.

— Китос карсивалис, — сказал, не уверенный в правильности произношения.

— Олит укси места? — удивилась она

— Айти .

Странно было б выдавать себя за финна с такой фамилией и происхождением. Откуда под Минском могли взяться добры молодцы из здешних. Уж свои данные он выяснил у словоохотливой медсестры первым делом. Сначала прочитать приколотый к кровати листок с именем, фамилией. Потом изобразить дурачка, желающего написать письмо домой. Тут-то и обнаружилось — губерня под немцами.

Лучше не бывает. Он реально везунчик. Случайной встречи с чужими людьми, считающими себя родней не будет, можно врать что угодно. И уж точно, не возвращаться ни в часть, ни в деревню. Заодно и про год выяснил — 1916. Впереди революции, гражданская война и куча прочих радостей. Ему, как раз, прекрасно. В смутное время можно разжиться золотишком и валить с максимальной скоростью из России. Воевать за светлое будущее и колхозы настроение отсутствовало. Он сюда из него прибыл, управились самостоятельно и с созданием, и с роспуском.