Все это, однако, не создает принципиального различия между обществом Египта и Нижней Месопотамии. Как тут, так и там непосредственное ведение огромных рабовладельческих хозяйств царской властью в конце концов оказывается нерентабельным, с той разницей, что в Египте развитие частных рабовладельческих хозяйств происходит на формально государственной земле и эти частные хозяйства черпают рабочую силу (плотскую) и государственных фондов, помимо того что они имеют и собственных рабов. Работникам вменялось в обязанность выполнение определенного урока на хозяйство, которому они были подчинены, произведенное сверх урока могло поступать в их пользу и правом распоряжаться этой долей продукта. Однако и это их имущество не следует рассматривать как собственность, а как условное владение (пекулии); как известно, патриархально-зависимые лица, не исключая и классических рабов, тоже могли распоряжаться своим пекулием, а рабы могли даже копить средства на свой выкуп у хозяина, чего древневосточные илоты делать не могли.
Третий путь развития общества Ранней Древности
На землях, не обладавших благодатной урожайностью наносного ила великих речных долин, классовое общество складывается по точно тем же законам, какие были нами описаны выше для первого пути развития обществ речной ирригации. Но, во-первых, для достижения того более высокого технологического уровня, при котором и здесь в сельском хозяйстве стал возможен прибавочный продукт, на таких землях понадобилось значительно больше времени. При этом наряду с освоением зерновых культур здесь обычно играли роль и другие факторы: так, скотоводство, культура винограда, оливок, добыча металлов позволяли через обмен принять участие в извлечении прибавочного продукта в собственно земледельческих странах. Во-вторых, здесь не было необходимости в создании и поддержании трудоемких и обширных ирригационно-мелиорационных систем. Соответственно здесь храмы-вождь-жрец играли несравненно меньшую роль и общинно-частный сектор был гораздо важнее государственного. Правда, из-за того что эти общества достигали уровня классовою общества и цивилизации позже, Египет и Нижняя Месопотамия успели оказать на них могучее культурное влияние, направленное, между прочим, как раз на усиление авторитета храмов и царской власти. Поэтому древнейшие общества третьего пути развития дают разнообразную картину соотношений между государственным и общинно-частным секторами: где сильнее одни, а где — другой (Следует заметить, что существование территориальной (сельской, позже и городской!) общины, а внутри нее — общины большесемейной (домашней) зависит от господствующего в древности уровня развития производительных сил и не связано специфически с нуждами ирригационного общества. Как правило, при мощном развитии государственного хозяйства в странах ирригационного земледелия сельская община слабее, чем в странах третьего пути развития; особенно сильна она на недоступных горных окраинах, причем горцы нередко контролируют перевалы, где проходят необходимые жителям низин торговые и военные коммуникации.). Кроме того, поскольку здесь не было обширных или многочисленных оросительных систем, которые можно было бы с пользой и успехом объединить, здесь и не возникли монолитные деспотические царства, подобные царству на Ниле и менее устойчивым царствам в Месопотамии: здешние «державы» (Ахейская, Хеттская. Митаннийская, Среднеассирийская, египетская «империя» в Сирии времени Нового царства) имели скорее характер военных союзов, в которых более Слабые городские» или «номовые» государства осязаны были данью и военной помощью более сильному, центральному государству. К третьему пути развития древнейшего классового общества относились в III и главным образом во II тысячелетии до н. э. все общества Малой и Передней Азии (за исключением Нижней Месопотамии и равнины Керхе и Каруна), а также общества вокруг Эгейского моря в Восточном Средиземноморье. В начале I тысячелетия до н. э. к тому же типу, видимо, все еще принадлежали различные общества переднеазиатских и малоазиатских нагорий, Греции и, возможно, Италии (Этрурия?).
Во всемирном масштабе эпохой господства отношений, типичных для ранней древности (в пределах круга классовых обществ), являются III и II тысячелетия до н. э.; об обществах же Индии и Китая в эту эпоху нам известно еще недостаточно для того, чтобы дать им характеристику с точки зрения исторических путей их развития на столь раннем этапе. Поэтому при современном уровне знаний мы можем считать ранний период древнего общества периодом господства первого, второго и третьего путей.
Но общества типа ранней древности возникают необязательно в хронологических рамках классического Востока: тот же характер общественного развития может быть прослежен в ряде мест и в I тысячелетии до н. э. (правда, сравнительно кратковременно, например, в Северной и Восточной Европе), и в I тысячелетии уже н. э., а в тропических, горных и предгорных условиях этот тип может задерживаться и даже создаваться и воссоздаваться вплоть до второй половины II тысячелетия н. э.
Ход дальнейшего развития обществ, сложившихся в Ранней Древности
Период поздней древности весьма резко типологически отличается от древности ранней. Он во многом представляет большее разнообразие форм по сравнению с ранней древностью, и не все возникавшие пути развития (как представляется, их по крайней мере четыре) легко объяснимы экологическими условиями. В области производства для этой эпохи характерно применение железа и примитивных видов стали, что, между прочим, приводит к освоению для цивилизации более широких природных регионов. В то же время в период поздней древности развитие сельскохозяйственного производства ощущается все же слабо по сравнению с промышленным развитием, в особенности в области производства оружия и военной техники.
Первый и лучше всего изученный путь развития поздней древности — средиземноморский. Он возникает из третьего пути ранней древности в некоторых специфических условиях. Для древнего характерна практически полная ликвидация хозяйств государственного сектора в бурную эпоху этнических передвижений и разрушения государств, типологически принадлежавших к ранней древности. Возникают полисные организации — государственно-городские общины практически без государственного сектора экономики, с пережиточно-монархическим или чисто республиканским способом правления. Полисы растут и переживают бурный расцвет на основе товарного земледельческого и ремесленного производства в частном секторе; их рост обеспечивается усилившейся международной торговлей, гораздо шире открывшейся теперь для частного предпринимательства граждан полисов. Устанавливается равновесие между общинным (полисным) и личностным началом, что делает возможным развитие — при сохранении традиционных общинных культов — рационального фактора в мышлении и возникновение личностного искусства, литературы: и науки; впервые появляется понятие о свободе личности.
Большинство граждан по-прежнему представляет собой массу неэксплуатируемого трудового населения, наряду с этим более состоятельные граждане полиса эксплуатируют рабский труд уже но только в патриархальной, но и в классической форме. Однако через исторически короткое время наступает кризис полиса, который может разрешиться только путем включения всего полисного мира в состав империи, где граждане полиса, сохраняя внутриполисные права и преимущества, в то же время могли бы пользоваться и преимуществами империи, прежде всего фактом объединения под одной политической властью регионов сбыта промышленных товаров и производства сельскохозяйственных продуктов (II подразделение) с регионами производства промышленных (и скотоводческих) продуктов (I подразделение). Кроме того, включая в себя регионы обоих подразделений, империя не нарушала, а обеспечивала торговые связи между ними и в то же время способна была оборонять города. Вершиной этого развития явилась Римская империя — империя своеобразная, ибо в пей не было государственного сектора экономики (имения императоров были их частным владением). В границах и поблизости от границ Римской империи происходит затем переход к новому, средневековому обществу, где эксплуатации подвергались — наряду с рабами, а позже и вместо них — ремесленники и крестьяне, ранее свободные, а эксплуатирующий класс, частично перерождаясь в предфеодальный класс магнатов, непосредственно сливался с государством.
Второй путь развития представлен ближневосточными империями, от Ассирийской и Нововавилонской вплоть до эллинистических. В результате стремления объединить регионы первого к второго подразделения, а также других внутренних процессов происходят мощные завоевания, образуются межрегиональные государства, причем вся завоеванная земля становится государственной и образует основу государственного сектора экономики, где эксплуатируется труд «царских люден» и других групп илотского типа; внутри империй существуют, однако, самоуправляющиеся храмовые города и территории, а позже и эллинистические полисы, формально воспроизводящие структуру полиса греческого. Внутри таких структур продолжают существовать лично свободные граждане, как нерабовладельцы, так и рабовладельцы; рабский труд является по преимуществу оброчным. Этот путь развития, как, впрочем, и остальные, завершается созданием магнатского землевладения с переходом к магнатам также и государственной власти и ликвидацией самоуправляющихся городок и в значительной мере товарного хозяйства (ввиду самодостаточности громадных магнатских хозяйств и уменьшения участия мелких хозяйств в работе на рынок).
По-видимому, третий путь сложился в Индии; здесь противоположность свободных и несвободных лиц выражается не столько в противопоставлении граждан и царских людей, сколько в жестком разграничении сословий; в дальнейшем развивается кастовая система.
Четвертый путь, наконец, представлен на Дальнем Востоке, где формальным разделением общества является противопоставление «ученых», чиновных лиц неученым и нечиновным, притом что фактическое классовое членение общества в целом такое же, как и при других путях развития поздней древности (включая развитие магнатского землевладения и магнатской политической власти в конце периода).
В заключение надо обратить внимание читателя на следующее. История древних классовых обществ IV тысячелетия до н. э. — I тысячелетия н. э. не равнозначна всемирной истории за тот же отрезок времени: древние классовые общества всегда существовали среди мира первобытных племен, от неолитических до относительно высоко развитых, со сложной социальной структурой. Мало того, они и не могли существовать без доклассовой периферии: она открывала им неисчерпаемые запасы необходимого сырья, а с течением времени — и рабочей силы; ее присутствие давало о себе знать угрозой вторжений и перерыва историко-культурной традиции: ее присутствие как мира первобытной «воли» влияло и на идейно-эмоциональную жизнь классовых обществ.
Первый период ранней древности (см. лекции 2—7) — это история маленьких очагов цивилизации в огромном мире первобытности; лишь во второй период ранней древности (лекции 8—20) создаются сомкнутые ареалы цивилизации: Средиземноморье, Ближний Восток, Индостан, Китай. Но и они по-прежнему живут в окружении первобытной периферии: и даже когда зона классовой цивилизации становится сплошной (о чем рассказано в следующих томах), эта зона все равно продолжает находиться в том же окружении.
Поэтому всемирная история человечества IV тысячелетия до н. э. — I тысячелетия н. э. должна была бы показать не только историю древних классовых обществ, по и историю цивилизаций в окружении первобытности. Пока такая работа никем не была проделана, читателю придется самому помнить о том ином мире, который всегда окружал описываемые нами государства.
Миропонимание на грани первобытного и древнего обществ
События эпохи ранней древности трудно понять если хотя бы приблизительно не представить себе, как мыслили и чувствовали древние, что они думали о мире и о самих себе.
К сожалению, проникнуть в духовный мир этой глубокой древности очень трудно, почти невозможно. Очень медленно, по крохам становятся нам известны памятники дровней литературы и искусства; откопанные храмы немы, изображения неясны. Но даже если бы древние литература и искусство были понятны полностью, то ведь памятники их — лишь то, что случайно сохранили нам грамотеи и искусники того времени; это далеко по все, что думали и чувствовали тогдашние люди. Памятниками глубокой древности являются также и устные мифы, сказки, песни, поговорки. Но они дошли до нас через тысячелетия, быть может, сильно искаженными позднейшими переделками. Во вся ком случае, современные сказители, с которыми имеют дело этнографы, сами не знают и не могут нам рассказать, что именно хотели выразить своим творчеством древние люди. Гипотезы же, сложенные по этому поводу учеными, как правило, отвергаются носителями еще живых древних мифов — людьми племен Африки, Австралии, Полинезии и т. д.
Есть, пожалуй, одно объективное сродство, с помощью которого можно проникнуть в механизм мышления людей первобытности и ранней древности, — это изучение языка. Язык выражает категории мышления: исследуя, как построены наиболее архаичные языки, какие приемы они используют для того, чтобы выразить отношение человека к миру и его явлениям, можно обнаружить некоторые механизмы самого тогдашнего мышления.
Исходя из сопоставления структуры древнейших слоев дошедших до нас языков со структурой древнейших мифов, представляется наиболее правдоподобной следующая гипотеза о мышлении и миропонимании первобытных людей.
Самым трудным для них было воспринимать и выражать абстрактные понятия. Но так как никакое суждение невозможно без известного обобщения, то это обобщение достигалось путем создания чувственно-наглядных ассоциаций (сопоставлений). Например, дабы выразить мысль, будто небо представляет собой свод или кровлю, опирающуюся на четыре точки горизонта, и одновременно оно — нечто такое, что каждый день рождает солнце, а также звезды и луну, а в то же время и нечто такое, по чему солнце ежедневно движется из конца в конец, можно было сказать, что небо — корова на четырех ногах, женщина, рожающая солнце, и река, по которой плавает солнце. Это достаточно выражало мысль, которую надо было передать, и никто не смущался тем, каким образом небо может быть одновременно коровой, женщиной и рекой, ибо все ясно чувствовали, что это — толкование, а на самом деле небо — не корова, не женщина и не река. Но в силу той же неразвитости абстрактных понятий не существовало также и понятий «сравнение», «метафора», «толкование» и всего необходимого для того, чтобы выразить, что — небо — не корова, не женщина и не река. Сравнение, толкование, само наименование предмета или явления воспринимались как нечто вещественное, например имя — как вещественная часть именуемого. Поэтому не нужно удивляться, что, даже не отождествляя небо с реальной коровой или реальной женщиной, древний человек мог приносить небу жертвоприношения и как божественной корове, и как женщине (богине).
