| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
В таком же эмоциональном состоянии отправлялись на юг и остальные наши путешественники, даже если в высказываниях оказывались чуть более сдержанны, чем Лёвшин. Практически все в древних местах русской истории ожидали найти какой-то рафинированный, настоящий, неиспорченный тип «российское™». Большинство было разочаровано — приятно или неприятно.
Князь Иван Андреевич Долгоруков[60], владимирский губернатор и литератор-любитель, организовал свое «путешествие» на широкую ногу. Он задумал посетить Малороссию, Таврию, Крым и Одессу. Выехал из Владимира весной 1810 года, чтобы символически завершить свое путешествие в начале сентября в Москве. Впрочем, главной целью его путешествия был Киев, место, куда князя привлекали столько же интересы исторические, сколько и личные: поклониться могилам родственников (его бабкой была знаменитая игуменья Нектария, княгиня Наталья Долгорукая).
Князь путешествовал не спеша, останавливаясь и осматривая все, что считал достойным внимания, а свои впечатления записывая в многословный дневник.
Перемену князь начал чувствовать буквально после первой же «украинской» почтовой станции. Все резко стало меняться вокруг: внешность людей, их язык, вид их жилищ. Сразу же за Курском
[в]иды для нас открылись новые, мы стали встречать мазанки и однодворцев; строение здесь беднее нашего, великороссийского, но за то живут обыватели гораздо чище и опрятнее; услышали малороссийское наречие, обедали в дубовой избе, выбеленной снаружи; избы белые, по их выговору с грубами, т. е. с трубами. Но, ах! и здесь все уж дорого![61]
Это удивительно, но русские путешественники ощущали резкую перемену климата на первой же почтовой станции за Курском. Павел Сумароков, совершая вторую поездку в Крым в 1802 году, записал:
Перемена в климате здесь весьма ощутительна, полдневный жар несносен, и южный ветр, вместо прохлады, обдает горячим своим дуновением.[62]
Дальше перемены становились серьезнее. Сумароков:
Но что означает в селе Липцах, последней к Харькову станции, сия крутая перемена во всем, что только взору не представляется? Вот белеются униженные мазанки; вот поселяне с обритыми головами разъезжают на волах, и вот открытые шинки винной продажи. В опрятной и веселенькой хате нахожу я иные лица, иные обыкновения, иное на хозяевах одеяние, иное устройство и слышу иной язык. Неужели тут положен предел Империи? Не в другое ли въезжаю я государство? — Нет! Империя все продолжается; а отсюда начинается край, называемый Малороссиею.[63]
Восемь лет спустя, в том же месте, в с. Липцы между Белгородом и Харьковом, въехал в другую страну и князь Долгоруков. Он опознал ее по тем же точно приметам и испытал в точности те же недоумения о природе Российского государства:
Наконец въехали мы в пределы Украйны. Зачал приходить мне на память пан Хмельницкий и Мазепа. […] Везде без исключения мазанки, нет других жил. Появились хохлы. В 28 верстах от Харькова деревня Липцы ими населена. Увидели мы образчики плодородного климата: на воздухе родятся арбузы без всякого садовнического присмотра; для них отведены изрядные места и их зовут бакши. Туда, в своих нарядах и в пестрых юбках из ковров ходят бабы очищать сей плод от побочных растений. Мы несколько сборищ таких объехали. Это делает приятную для зрения картину.[64]
Такая эпитома общих мест об Украине — воспоминания о Хмельницком и Мазепе, белые мазанки и в них хохлы, плодородный климат и живописные поселяне на фоне пейзажа — сопровождается у князя и более глубокими размышлениями. Кажется, впервые именно на Украине, благодаря конфронтации с ее неожиданной непохожестью, ему пришлось задуматься над собственной идентичностью и тем, что, в сущности, составляет сердцевину «русскости»:
Здесь я уже почитал себя в чужих краях, по самой простой, но для меня достаточной причине: я переставал понимать язык народный; со мной обыватель говорил, отвечал на мой вопрос, но не совсем разумел меня, а я из пяти его слов требовал трем переводу. Не станем входить в лабиринт подробных и тонких рассуждений; дадим волю простому понятию, и тогда многие, думаю, согласятся со мною, что где перестает нам быть вразумительно наречие народа, там и границы нашей родины, а по-моему, даже и отечества. Люди чиновные принадлежат всем странам: ежели не по духу, но по навыкам — космополиты; их наречие, следовательно, есть общее со всеми. Но так называемая чернь — она определяет живые урочища между Царствами, кои политика связывает, и Лифляндец всегда будет для России иностранец, хотя он и я одной Державе служим.[65]
Звучащая вокруг путешественника почти непонятная для него украинская речь вызывает в памяти «лифляндца». Через семь лет, путешествуя второй раз, князь будет сравнивать малороссов с «курляндцами», только утверждаясь в убеждении, что с великороссами их мало что объединяет. Впрочем, оптимистическая настроенность, природа и хорошие дороги окрасили в 1810 году все в теплые цвета, даже украинский акцент казался приятным. В Харьковском коллегиуме владимирский губернатор присутствовал на ежегодном диспуте студентов:
Нигде я не слыхивал такого сладкого произношения латинского наречия, как в устах Малороссиян: выговор их имеет что-то особенно приятное для слуха нежного.[66]
Второе путешествие на Украину князь осуществил через семь лет, в 1817 году, уже не вельможей, после болезней и личных потерь. Князю казалось, что перемену отношения к себе он ощущает во всем: трудно стало доставать лошадей, путешественника уже не встречали так радостно и перед ним не открывали все двери. Соответственно, его впечатления от Малороссии во второй раз оказались значительно менее оптимистичными. Практически все, что его так умиляло во время первого путешествия, на этот раз раздражало. Если в 1810 году он находил везде итальянские параллели, то теперь даже певучесть малороссиян его раздражала: слушая в Переяславе обедню, он отметил: «Певчие не хороши, и это странно! Малороссия издревле славилась церковными певцами, но они свой напев потеряли, италиянской худо переняли, и гармония исчезла».[67] Впрочем, и на этот раз князь безошибочно узнал пересечение границы с Малороссией: «Здесь начинается Малороссия и вольная продажа вина». За Глуховом, в селе Тулиголов, Долгоруков убедился в этом окончательно: «Здесь обитают казаки. Началась Малороссия: другое наречие, другие обычаи. Труднее всего достать сливок». (Проблема сливок занимала князя и в первой поездке. В Полтаве их присылал Долгорукову генерал-губернатор князь Яков Лобанов-Ростовский «из вежливости».) Отсутствие сливок обостряло ностальгию: встретив в Нежине пьяных гуляк и услышав русские песни, князь «по пояс высунулся из кареты, закричавши: „Наши, Русские!“». То, действительно, были русские мужики, с которыми князь почувствовал такое родство, что (но в этот раз уже мысленно) воскликнул:
Вот что значит родина! И после этого можно ли меня уверить, что я в отечестве своем, когда бываю в Украйне, в Курляндии или на Вятке? Нет, все мне чужое за областью той, в которой я родился.[68]
Тех же, кто думал иначе, то есть считал Малороссию и Курляндию частями России, князь называл «наемными, раболепными политиками».
Взор путешествующего пытался ловить остатки древности, но Малороссия редко предоставляла ему такую возможность. Малороссия была страной «молодой». Это безошибочно отметил Александр Ермолаев, самый опытный любитель истории среди наших путешественников. Он путешествовал по Украине тем же летом 1810 года, что и Долгоруков. Ермолаев и его компаньон Константин Бороздин осуществляли первую в России ученую «археологическую экскурсию». Ее задачей было разыскивать, исследовать, зарисовывать русские древности, составлять планы исторических сооружений, записывать места, которые могут представлять интерес в археологическом отношении. За год до поездки в Малороссию Ермолаев и Бороздин уже осуществили аналогичную экскурсию в великорусские губернии, посетив Старую Ладогу, Тихвин, Белозерск, Вологду, Ярославль. Ермолаев, таким образом, имел с чем сравнивать. Впрочем, даже опытный глаз помогал мало. Доехав до Полтавы, Ермолаев так ничего стоящего и не заметил, о чем и признавался в письмах к Алексею Оленину, своему благодетелю:
Писать почти совершенно нечего. Мы путешествуем в стране плодородной, изобильной хлебом, но не древностями; здесь все новое. Этот край долгое время принадлежал Польше или составлял нашу Украйну и беспрестанно был подвержен набегам Татар, которым не учиться было грабить и жечь, разорять. О древних памятниках ранее Петра Великого и говорить почти нечего.[69]
Отсутствие реальных древностей можно было компенсировать только историей виртуальной, книжной, заготовленной из дома:
Впрочем, здешняя губерния по географическому своему положению весьма любопытна для нашей Истории. Это почти всегдашний театр половецких набегов; но, к сожалению, и в этом случае нельзя надеяться сделать что-либо удовлетворительное, потому что здесь не было еще межевания; следственно нет достоверной карты и многие урочища, упоминаемые в летописях, остаются неизвестны.
Через тринадцать лет, в 1823 году, похожее впечатление от недавних разрушений отмечал (даже на Правобережье!) Андрей Глаголев, вообще считавший, что курганы и разрушенные укрепления (тянущиеся от Левобережья «грядой в Польшу») составляют характерную черту украинского пейзажа:
От Киева до Житомира почти нет ничего достопримечательного, кроме нескольких земляных укреплений… Укрепления эти состоят из рвов и насыпей и, вероятно, составляли сторожевую линию против внезапных вторжений Турецких орд, которые в XVI и XVII столетиях распространяли в здешних краях опустошения.[70]
За два десятилетия до Глаголева курганы и земляные валы регистрировал Сумароков:
Неподалеку за Валками находится высокий земляной вал, сделанный для обороны от Татарских набегов, и видны многие курганы.[71]
Курганы как характерная черта украинского пейзажа привлекали бы внимание в любом случае. Но, похоже, путешественники видят в них зловещие символы прошлого, ибо полагают курганы какими-то древними братскими могилами (путники заключают так, слыша украинское название кургана — «могила»)[72]. Князь Долгоруков:
Проезжая из Батурина до Борзны, видел я в 12 верстах какие-то курганы, но не у кого спросить, что они напоминают; думаю, что это какой-нибудь монумент убийств и вместилище костей храбрых чад Беллоны. Где и кто не дрался в России? Везде ходит плуг по трупам человеческим.[73]
Попадались курганы князю и во время первой поездки, он осматривал их, остановившись на первый же «украинский» ночлег:
[…] Остановились мы ночевать на постоялых дворах. Около их на поле видели мы до четырех курганов. Одни говорят — могилы, другие — старые разбойничьи землянки, но молва не летопись.[74]
Итак, отличительная черта Украины — пейзаж, сформированный войной и несчастьями. Этот образ — страны, по которой прокатывались волны нашествий, разрушая все на своем пути и оставляя по себе только памятники нашествий и сражений, будет вполне продуктивен и много лет спустя, в 1830-х годах. Именно таким первым впечатлением встретила Украина Вадима Пассека, потомка известной украинской фамилии, родившегося и выросшего в Сибири и обретшего свою историческую родину уже знакомым нам путем: паломничеством в страну предков:
Украйна! как много мечтаний пробуждает одно имя твое! Как сильно прикована душа к твоей бурной, изменчивой судьбе, к твоим безмолвным курганам и неразгаданным изваяньям! Как легко переносят меня воспоминанья к твоей минувшей жизни, к твоим воинственным Ордам и раздолью самой природы. […] Это были Украинские степи. Они казались мне затихнувшим морем! Да! это море извергнул о тысячи чудовищ на берег нашего отечества — и они приползали к его сердцу, сосали из него и кровь… и жизнь… […] Украинские степи одичали, запустели и долго не заходил сюда человек. Лишь половецкие кумиры, покинутые своими поклонниками, стояли одинокие, забытые […]. Местами курганы костей, как часовые, стерегли свое пустынное жилище[…][75]
Путешественник, следовательно, должен был довольствоваться воображаемой историей, а читателям своим передавать скорее эмоции, чем описания реально увиденного. Алексей Лёвшин также искал остатки старины и также узнавал их в разрушениях кочевников. Подъезжая к Переяславу, путешественник мысленно восклицал:
Вот столица древнего княжества Переяславского! Вот город, знаменитый в бытописаниях наших! Вот остатки крепости, разрушенной временем! Вот Трубеж, многократно обращенный кровию беспокойных и опасных для России Печенегов! Вот Альта, увековеченная злодейством братоубийцы Святополка! Сколько памятников глубокой древности! Сколько пищи для ума и сердца! Сколько предметов для внимания любопытного путешественника![76]
Восклицательные знаки, впрочем, быстро уступают место более уравновешенным знакам препинания, когда путешественник пытается найти хоть какие-то следы обещанных воображением «памятников глубокой древности»:
Еже ли бы все предания, переходящие из рода в род, сохранялись между жителями здешними, еже ли бы Малороссияне были более любопытны, то урочища, могилы и бугры, которых здесь бесчисленное множество, могли бы открыть нам изобильные источники для исторических разысканий и показать истину, опровергнуть многие места в летописях наших, основанные на одних только догадках, часто пустых и нелепых.[77]
Лёвшин с разочарованием отмечал безразличное отношение жителей к старине:
Древняя и очень хорошая крепость, которою был обнесен Переяславль, и теперь еще видна. Я был в ней и с досадою видел, что памятник сей, самым временем кажется из почтения пощаженный, разрывают теперь для выварки селитры. В ней стоял дворец княжеский; тщетно искал я следов оного! Они уже давно изгладились.[78]
За десять лет до Лёвшина те же переяславские укрепления видел Отто фон Гун. Он не мог, даже если бы хотел, расспрашивать местных жителей об их происхождении по причине языкового барьера, но визуально определил, что «башни» и «батареи» не относятся к древности, но «деланы ходившими здесь в прежде бывшие времена войсками». Курганы он также считал «батареями»[79]. Не ближе к истине стоял и Ермолаев. Он тоже заметил чрезвычайное количество курганов на Левобережье и даже узнал, что местные жители называют их «деланные могилы» и считают укреплениями. Он, однако, сомневался, можно ли считать их остатками военных укреплений:
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
