И здесь случилось на первый взгляд неожиданное: парламент предложил Кромвелю принять королевский титул и возложить на себя корону английских королей. В действительности это предложение было глубоко продуманным и далеко идущим. В случае согласия протектора Англия вернулась бы к «традиционной» конституции, страна избавилась бы от военного режима, были бы подорваны надежды на восстановление прежней династии, что грозило не только расправой с активными сторонниками Долгого парламента за «грехи революции», но и потерей земельных приобретений из фонда конфискованных парламентом земель. К тому же был бы положен конец всем надеждам народных низов на улучшение их положения. В марте 1657 г. палата 123 голосами против 63 приняла постановление: «Просить Кромвеля принять титул короля». Этим документом предусматривалось основание новой династии (наследственность титула в роду Кромвеля), восстановление палаты лордов, назначаемых пожизненно королем, расширялись полномочия нижней палаты.
Но здесь в ход событий активно вмешалась офицерская верхушка, опасавшаяся, что королевский титул покончит с их политической ролью и влиянием в стране. Посетившая Кромвеля делегация офицеров «просила» его не давать согласия на предложение парламента. Королевский титул «не нравится армии, он является скандальным». В эти дни «люди пятой монархии» — несколько десятков сектантов предприняли попытку поднять вооруженное восстание, которое было подавлено в зародыше. Хотя офицеры, наиболее активно воспрепятствовавшие принятию Кромвелем предложения парламента, расстались со своими постами, но они сделали свое дело. Кромвель ответил парламенту отказом.
Однако резонанс всей этой истории был огромным: стало очевидным, сколь широко монархические настроения распространились в среде социальных слоев-союзников, из чего следовало, что режим протектората вряд ли переживет самого Кромвеля. Надежды на стабильность строя частной собственности отныне связывались все более определенно с реставрацией монархии.
Оливер Кромвель умер 3 сентября 1658 г., за несколько часов до кончины он успел назвать преемником своего старшего сына Ричарда. Однако дни протектората были уже сочтены: Ричард Кромвель, не унаследовавший ни воли, ни ума отца своего, вскоре оказался игрушкой в руках офицерской верхушки. Его добровольное отречение от власти и восстановление республиканского устройства (1659) оказались лишь прелюдией к реставрации Стюартов на английском престоле.
В этой обстановке генерал Монк, в прошлом один из наиболее доверенных офицеров Кромвеля, во главе с верными ему шотландскими войсками предпринял поход на Лондон и, завладев столицей, подготовил политические и военные условия возвращения Карла II.
Весной 1660 г. Сити бурно выражало свою радость — торжественная процессия купцов и банкиров встречала «законного» монарха Англии.
Глава 2
ФРОНДА
Сложный комплекс охвативших Францию в 1648—1653 гг. социальных движений, объединяемых под названием Фронда, издавна был загадкой для историков. «Была ли Фронда феодальной реакцией или попыткой буржуазной революции?» — так сформулировал основную историографическую дилемму в 1948 г. Б. Ф. Поршнев. Сам он полагал, что речь должна идти именно о последней[20].
Однако французская буржуазия в середине XVII в. была слишком незрелой для того, чтобы совершить буржуазную революцию. Равным образом и вся расстановка социальных сил была в тот период совсем иной, отличной от их расстановки накануне буржуазной революции. Страну волновали другие вопросы, и на политической поверхности оказывались иные конфликты.
Французская буржуазия в XVII в. была глубоко роялистской. Опыт гражданских войн XVI в. убедил ее в неосуществимости программы муниципальной автономии; в то же время правительство с конца XVI в. стало исповедовать принципы меркантилизма, и еще слабая на мировой арене буржуазия осознала свою зависимость от поддержки абсолютистского государства. Разумеется, это не значит, что между буржуазией и правительством не существовало противоречий — особенно в годы тяжелых войн, сопровождавшихся введением новых налогов, — но это были противоречия временного характера, и осознавались они именно как противоречия с правительством, с министрами, а не с монархией. Но и в этих случаях на роль руководителя антиправительственных движений французская буржуазия не претендовала.
Сторонники трактовки Фронды как неудавшейся буржуазной революции исходили из того, что являвшийся ее организационным центром на первом этапе движения Парижский парламент (а на местах провинциальные парламенты) представлял высшую прослойку буржуазии, «чиновную буржуазию». Новейшие исследования опровергают это представление. Высшие французские должностные лица были особым социальным слоем в составе дворянства («дворянство мантии»). Должность советника Парижского парламента автоматически давала дворянство, но редко возникала необходимость пользоваться этим средством одворянивания: подавляющее большинство парламентариев уже были дворянами к моменту приобретения должности, а к тому ручейку, который все же притекал в корпорацию из третьего сословия (за счет покупки должностей финансистами и их родственниками) Парижский парламент относился резко отрицательно и всячески старался его перекрыть.
«Дворянство мантии» осознавало свою корпоративную солидарность и выработало систему воззрений, соответствовавшую его представлениям о собственном высоком месте в обществе. Связанная с охраной корыстных кастовых интересов, эта идеология в то же время поддавалась «облагораживанию», у некоторых парламентариев вполне искреннему: они считали себя хранителями законности, обязанными проявлять гражданское мужество при ее защите, — разумеется, не переставая при этом быть верными слугами монархии. Королевский адвокат Парижского парламента Омер Талон в годы Фронды сравнивал короля с солнцем, а парламент с облаками: солнце, податель всех благ, не обижается на облака, которые иногда заслоняют от него землю — ведь если бы этого не было, все на земле было бы сожжено.
Почему же парламент и другие высшие судебные палаты, созданные как органы монархии и верно ей служившие, смогли на время возглавить антиправительственный лагерь? Потому что в тяжелой обстановке разорительной Тридцатилетней войны остро встал вопрос о путях развития французского абсолютизма. Парламенты представляли исторически выверенный, постепенный путь укрепления абсолютизма в рамках традиционной законности — через судейские корпорации. Но были и другие возможности, которые в военных условиях оказывались наиболее эффективными и соблазнительными. При Ришелье на местах усилилась роль интендантов, исполнявших специальные королевские поручения и целиком зависевших в этом качестве от правительства. Они получили право не только следить за взиманием налогов, но и взять в свои руки само их распределение, оттеснив от исполнения этой функции традиционные местные учреждения (финансовые бюро).
А так как денег требовалось все больше и доставать их надо было быстро, правительство в центре и интенданты на местах все шире пользовались услугами финансистов. Последние давали деньги взаймы под проценты, далеко превышавшие официально разрешенную норму. Чтобы расплатиться с ними, не признаваясь открыто в этом правонарушении, финансовой администрации приходилось придумывать якобы полученные государством займы, платить по этим дутым займам вполне реальные «проценты», потом имитировать выкуп этих «займов» и т. п. Широко применялись и платежи кредиторам из фонда секретных расходов. Для проведения этой политики снова и снова повышались налоги.
Хищения достигли крайней степени, деньги текли в карманы финансистов и руководителей финансового ведомства. Скромному парижскому рантье, лишенному протекции, приходилось годами ждать, пока он получит от государства свои законные проценты, но влиятельный финансист мог, скупив по дешевке рентные обязательства у этой «мелюзги» и приписав их к «хорошим», еще не истощенным фондам, получить огромную прибыль. Контакт с финансистами позволял монархии меньше считаться с возражениями высших судебных палат, регистрировавших финансовые эдикты; поэтому для «дворян мантии» финансисты были такими же приспешниками деспотизма, как и интенданты. Лозунги борьбы с хозяйничаньем финансистов, упразднения интендантов и вообще наведения порядка в управлении страной легли в основу политической позиции Парижского парламента на первом этапе Фронды, в годы так называемой «парламентской Фронды» (1648—1649). Они обеспечивали ему популярность у измученного войной и поборами народа.
Второй этап Фронды (1650—1653) носит название «Фронда принцев», поскольку тогда руководство антиправительственным движением перешло к аристократии. Определение политической линии принцев как линии феодальной реакции было бы неправильным. На деле у них не было никакой программы, выходящей за рамки удовлетворения собственного честолюбия или корыстного интереса. Никакого иного государственного строя, кроме абсолютизма, принцы себе не представляли. Определенная стародворянская программа разрабатывалась собравшимися в Париже в 1651 г. и потребовавшими созыва Генеральных штатов представителями провинциального дворянства, но именно эту программу принцы не захотели поддержать. Сила фрондерской аристократии состояла как в опоре на собственную разветвленную клиентелу, так и в особенности в том, что ей подчас удавалось использовать энергию плебейских движений для подчинения себе парламентов и городского патрициата. Отличаясь абсолютной беспринципностью, фрондирующие аристократы оказались гораздо больше, чем парламентские лидеры первой Фронды, способными заигрывать со стихией народных волнений.
Ни первая, ни вторая Фронда были бы невозможны, если бы не атмосфера широкого народного недовольства, царившего в то время во Франции. Фронда проходила под гул антиналоговых восстаний, начавшихся задолго до нее и не прекратившихся вместе с ней. Наиболее яркую страницу в историю Фронды вписало демократическое движение в Бордо, где в 1652—1653 гг. дело дошло до фактического установления в городе плебейской диктатуры.
* * *
Политическая ситуация, приведшая к Фронде, складывалась с 1643 г. В первые годы Тридцатилетней войны беспрецедентный рост военных расходов осуществлялся прежде всего путем повышения крестьянского налога — тальи; поступления от нее в казну выросли с 1635 по 1643 г. более чем в 8 раз. Однако к 1643 г. возможности дальше повышать талью (что правительство могло делать, не встречая возражений со стороны судебных палат) оказались исчерпаны: деревня была истощена, недоимки достигли огромных размеров. Перед правительством встала нелегкая задача корректировки финансовой политики, повышения сборов с горожан и привилегированных, прежде всего в самом Париже.
В 1643 г. умер король Людовик XIII и на престол вступил его 5-летний сын Людовик XIV. Настало время регентства королевы Анны Австрийской, с неизбежным ослаблением авторитета центральной власти. Права регента вообще считались ограниченными, а Анна к тому же даже возможностью править без регентского совета была обязана кассировавшему завещание Людовика XIII Парижскому парламенту. В столицу вернулись все изгнанные при Ришелье аристократы-оппозиционеры. Теперь они жаждали наград и отличий, удовлетворить их аппетиты не могла даже благожелательная к ним королева; не получая желаемого, они перешли в оппозицию к быстро занявшему свое место у трона первому министру кардиналу Мазарини.
В такой сложной обстановке в финансовой политике регентства стала обнаруживаться крайняя неуверенность. Новые налоги вводились и после протестов парламента отменялись; правительство пыталось повысить сборы с ввоза в столицу продовольствия, обложить то домовладельцев (которые в ответ повышали квартплату), то вообще всех зажиточных, то купцов, то ремесленников: повсюду оно сталкивалось с протестами и волнениями, все новые группы парижского населения начинали видеть в парламентариях защитников своих интересов, а в парламенте уже звучали речи о том, что всем бедам придет конец, если обложить ненавистных всем финансистов. Наконец, в 1648 г. правительство решилось ущемить материальные интересы самого «дворянства мантии», попытавшись отменить полетту — сбор, гарантировавший наследственность должностей. Тогда высшие судебные палаты Парижа: парламент, Счетная палата, Палата косвенных сборов и Большой совет — объединились и 16 июня 1648 г. начали проводить совместные заседания в Палате святого Людовика вопреки прямому запрещению двора, заявляя о своем стремлении провести общую государственную реформу. Это было уже начало Фронды. Направившуюся в этот день в королевский дворец депутацию парламента сопровождала большая толпа, требовавшая «пожалеть бедный угнетенный народ».
Политика министерства Мазарини по отношению к оппозиции была колеблющейся и непоследовательной, карательно-запретительные тенденции блокировались нежеланием начинать серьезную гражданскую войну, которая могла бы сорвать приближавшееся заключение Вестфальского мира. Начав с запретов, правительство вскоре пересмотрело свою позицию, санкционировав деятельность Палаты святого Людовика без ограничения сферы ее компетенции. С 30 июня по 10 июля эта последняя вотировала и представила на рассмотрение королевы предложения о реформе («27 статей»), которые тогда же начали проводиться в жизнь, поскольку правительство взяло курс на объявление государственного банкротства, дабы самому поживиться за счет финансистов. 9 июля получил отставку покровитель финансистов сюринтендант финансов Эмери. 11 июля было объявлено об отзыве из округа Парижского парламента почти всех интендантов, о сокращении тальи на ⅛ («27 статей» предлагали сокращение на ¼) и отмене недоимок по всем налогам. 13 июля было обещано создание Палаты правосудия для суда над финансистами. 18 июля решение об отзыве интендантов было распространено на всю страну, власть немногих оставшихся в пограничных провинциях интендантов была ограничена консультативными и военно-административными функциями. 20 июля парламент зарегистрировал декларацию о том, что впредь все эдикты о налогах должны утверждаться в высших судебных палатах; все не утвержденные ими поборы парламент объявил при этом отмененными.
Легко представить себе, как всколыхнули всю страну эти решения. Финансовая администрация во многих местностях была парализована, развернулись антиналоговые выступления. Крестьяне сплошь и рядом отказывались платить даже утвержденные парламентом налоги. 20—23 июля в самом Париже происходили демонстрации 6-тысячной толпы пришедших в город крестьян, которые требовали дальнейшего снижения тальи.
Напуганное правительство быстро стало тяготиться политикой уступок парламентариям. 31 июля через парламент была проведена в принудительном порядке «королевского заседания» декларация, утверждавшая «27 статей» лишь с существенными оговорками. Правительство особенно противилось одному из основных требований палат — уничтожению практики арестов без суда по простым королевским предписаниям («леттр де каше»). Недовольный парламент начал обсуждать вопрос о недостаточности уступок правительства. Мазарини быстро разочаровался и в кампании борьбы против финансистов. Известные дополнительные средства она дала, но и кредит был основательно расшатан, а парламент грозил подорвать его вконец, требуя суда над финансистами, — 22 августа он даже решил начать такое расследование собственными силами, не дожидаясь созыва Палаты правосудия.
